Дальний Восток
Дальний восторг
Японские черепки, айны и «Дагестан — сила» в самой восточной точке России
1ceef1a22aeb3004bb089aed120fe7a70c73b1b7
Данил Литвинцев
Данил Литвинцев
Журналист
На Сахалине Данил бывал трижды. В начале 2000-х, когда захотелось добраться до далекого рубежа, приехал автостопом. Десять лет спустя, став заложником погоды, Данил четверо суток проторчал в Южно-Сахалинске. Сейчас он решил приехать еще раз — просто так. Сахалин, по его наблюдениям, изменился лишь в мелочах, но по существу остался тем же — душевным и гостеприимным краем света.

За свою историю остров Сахалин, лежащий между Охотским морем и Японским, успел побывать и русской каторгой, и японской колонией, но так и не стал похож ни на материковую Россию, ни тем более на Японию. Этой земле идет быть самой собой — краем света и одной из самых дальних точек страны, куда может добраться выросший в Центральной России человек.

Осколки белого с голубым фарфора, найденные на пляже у сахалинского поселка Взморье, я увидел десять лет назад у подруги-океанолога, когда за три недели доехал автостопом из Петербурга во Владивосток. Вчера я долетел до Владивостока за девять часов и вместо океанской романтики получил джет-лаг. Я написал письмо работающему на Сахалине другу, а потом купил билет на поезд до порта Ванино. Оттуда, пересекая Татарский пролив, корабли отправляются к Сахалину — по расписанию, зависящему, кажется, лишь от тайфунов, ветров и туманов.

Весь день поезд идет на север вдоль границы с Китаем, а после Хабаровска сворачивает на восток и ночью переваливает Сихотэ-Алинь. Утром соседка по купе, тучная кореянка, бормочет, ни к кому не обращаясь: «Брат с Сахалина звонил, говорит, что шторм и что все суда на рейд вывели».

Разговоры на тему, пойдет или не пойдет паром на остров, начинаются среди пассажиров на рассвете и продолжаются в здании ванинского вокзала даже после того, как к нему подкатывает шаттл Сахалинского морского пароходства.

Потом я поднимаюсь на паром. «Ну что тебе сказать про Сахалин? — успокаивает голос Марка Бернеса, льющийся из динамиков в пропахших хлоркой коридорах. — На острове нормальная погода». В каюте — привинченная к полу кровать, выцарапанное ножом на стене «Дагестан — сила» и мутный иллюминатор чуть выше ватерлинии. За его тройным стеклом вместо неба мечутся крошечные пузырьки в прозрачной бирюзовой воде.

Мелководный Татарский пролив между Японским морем и Охотским первым из европейских мореплавателей прошел адмирал Невельской в 1848 году, доказав, что Сахалин — остров. Спустя семь лет после этого плавания Россия и Япония объявили остров в форме рыбы своим «совместным нераздельным владением», заложив основу территориального спора, не решенного до сих пор.

Берег недалеко от завода сжиженного природного газа, Корсаков

Берег недалеко от завода сжиженного природного газа, Корсаков

Я выхожу наверх. Вдох получается сделать с четвертого или пятого раза. Ветер прижимает к мокрой металлической палубе, которая болтается между низкими серыми тучами и стальными волнами. Взгляд цепляется за единственный неподвижный объект — полосу чистого неба на горизонте, прижатую к ломаной коричневой линии Западно-Сахалинских гор. Где-то у их подножия в гипнотическом ритме вспыхивает и гаснет зеленоватым светом прибрежный маяк.

За десять мутных, как морская болезнь, часов белый паром «Сахалин-7», вышедший из Ванинской бухты, пересекает Татарский пролив и швартуется у пирса Холмска — главного западносахалинского порта. На берегу в свете портовых прожекторов пограничники внимательно смотрят в глаза и листают паспорта прибывших: на Хоккайдо отсюда можно удрать на моторке.

・・・

Ночь я провожу в Южно-Сахалинске — в отеле, где постояльцы в белых рубашках просматривают за завтраком документы с логотипом «Шелл», — а утром за полтора часа доезжаю на поезде до Взморья, рыбацкого села на восточном берегу Сахалина. У платформы женщины в выгоревших ветровках продают разрезанные пополам ягоды шиповника размером с мандарин и мелкую осеннюю ягоду краснику, которую здесь называют клоповка. «Клопами пахнет, — хихикает продавщица, а потом серьезно добавляет: — Ягодка полезная, с похмелья помогает и давление снижает».

Прошагав мимо дощатых хибар со стеклопакетами, стоящих полукругом вдоль голубого залива, я выхожу к холму с травой невероятно зеленого, почти синтетического цвета. На его вершине высятся два столба, соединенные поперечиной со вздернутыми к небу краями. Это тории — ритуальные ворота, которые должны венчать вход в синтоистский храм. На отлитых из бетона столбах выбиты иероглифы: имя человека, пожертвовавшего на ворота деньги, и название храма — Хигаcи-Сираура. Рядом стоит тракторный прицеп, под которым копается с инструментами мужчина в тельняшке.
Его зовут Николай, и ему пятьдесят два года, большую часть из которых он живет во Взморье, которое при японцах, до 1946 года, называлось Сираура. «Они когда на Хоккайдо удирали, лес подожгли — все склоны черные были. А сосняк уже наши посадили». Оторвавшись от прицепа, Николай машет рукой в сторону горы Муловского, крутые склоны которой расчерчены аккуратными посадками сосен. «Там, за мысом у ручья, полянка есть с костровищем, — говорит он, замечая мой рюкзак, — а под скалой сеть моя стоит. Глянь, будет че — сваришь ухи на обед. Смотри только, чтобы медведь не пришел».

Первый фарфоровый черепок с голубым изображением сосновой ветки я нахожу в полусотне метров от прицепа, поковыряв ботинком влажный песок у линии прибоя. Когда я дохожу до ручья, в кармане куртки позвякивает уже горсть сглаженных волнами белых осколков.

Брошенный катер у мыса Великан

Брошенный катер у мыса Великан

В 1945-м, убегая от наступающей Красной армии, жители Сирауры ломали и жгли свое имущество — чтобы не досталось врагам. Под горячую руку попали и окрестные сосновые леса, и какое-то невероятное количество керамики. Храм Хигаси разобрали на стройматериалы уже советские граждане, оставив от него только ворота.
За скалой на волнах покачивается цепочка пенопластовых поплавков. Вода — терпимо холодная, но невероятно плотная: тянет от берега, стоит лишь зайти на глубину выше колен. В прозрачных ячеях сети серебрятся две снулые кеты.

Одну я кладу на выброшенную прибоем доску и надрезаю брюхо. Розовая струя падает на серое, отполированное волнами дерево. Я собираю икру в кружку и перемешиваю с солью.

Здесь, за скалистым мысом, крутые берега так и не обросли новым лесом. Тот же ветер, что поднимает гребни на море, гоняет по зеленым склонам волны густой и высокой травы. Я сижу на сером песке спиной к зеленым холмам, ложкой ем красную икру вприкуску с черным хлебом и смотрю на синее Охотское море, которое отделено от Тихого океана чисто символически — цепочкой Курильских островов. Ближайшая же, по-настоящему большая земля — это канадский остров Ванкувер в шести тысячах километров к востоку. Но это так далеко, что на картах он становится западом.

・・・

Потом, затопив пляж у подножия скалы, прилив отрезает меня от Взморья. В надежде выбраться на прибрежное шоссе я карабкаюсь вверх по пропахшему клоповкой травянистому склону, но невысокий горный хребет оказывается чередой холмов. Поднимаясь и спускаясь по ним, я путаюсь в низкорослом бамбуке, время от времени натыкаясь на промятые в траве ходы — кажется, медвежьи тропы. На дорогу я выхожу уже в темноте. Навстречу летят четыре зеленых огонька — обязательный элемент подсветки японских грузовиков.

«С рыбалки, что ли?» — спрашивает водитель автокрана, распахивая пассажирскую дверь. Не дожидаясь ответа, он протягивает мне руку: «Вася». Ругая по пути шоферов-гастарбайтеров с запада, которые «по Сахалину ездят — как по МКАД», Вася везет меня к себе домой в село Пугачево. Помолчав, он спрашивает: «Зимой как работать будут?»

В феврале снега в районе Взморья бывает столько, что он заметает не только шоссе и перевалы, где грузовики буксуют сутками, но и железную дорогу. Видеоролики с засыпанными снегом тепловозами сахалинцы обычно снимают здесь.

Рыбаки на берегу залива Анива

Рыбаки на берегу залива Анива

Но сейчас начало осени — сахалинский бархатный сезон. В деревенском выбеленном доме Васина жена ставит на стол миску с крупно нарезанными помидорами со своего огорода, кастрюлю с вареной картошкой и сковороду жареной горбуши. Вместе с Васей она удивляется, что я приехал на остров не зарабатывать деньги, а тратить. По уровню зарплат Сахалинская область занимает второе место в России, уступая только Чукотке, и каждый день в южносахалинском аэропорту приземляются «боинги», набитые гастарбайтерами из европейской России и не только.

Утром в белом, как молоко, тумане Вася выкатывает из гаража черную Crown Majesta — самую большую из «тойот», на каких в Японии четверть века назад ездили похоронные агенты и полицейские. Под урчание трехлитрового мотора он вывозит меня по раздолбанной сельской грунтовке на трассу, чтобы посадить на автобус.

Когда автобус добирается до Макарова, туман остается лишь на вершинах гор. Я выхожу у моста, рядом с которым скалятся две каменные собаки кома-ину, защищающие входы в храмы, дворцы и средневековые города по всей Азии.
Внизу, в коричневой воде реки Макаровки, плотно, бок о бок, стоят лососи, пошевеливая лишь плавниками. Ниже по течению в обрамлении лиственничных ветвей виднеется полоска моря — такого же ярко-голубого цвета, каким расписаны лежащие в моем кармане черепки.

・・・

Все четыреста километров от Макарова до Ногликов моросит дождь, от которого я прячусь в кабине грузового «урала». Шофер, приехавший из Башкирии, ругает сахалинскую погоду (еще Чехов заметил, что «на Сахалине климата нет — одна дурная погода») и хвалит здешних водителей, всегда готовых прийти на помощь. Сам он также преисполнен желания кому-нибудь помочь на дороге. Но за девять часов мы видим на обочине только одного человека — смуглого мужчину с черными спутанными волосами в пальто с чужого плеча. Он целеустремленно шагает куда-то в двадцати километрах от ближайшего селения. «Коренной житель, — морщится башкир. — Как-то взял такого, а потом неделю в кабине вонь стояла. Они рыбу сырую едят и, говорят, моются два раза в год».

На Сахалине до сих пор живут около четырех тысяч представителей коренных народов Севера — нивхи, уйльта, эвенки и нанайцы. Когда в мае 1805 года фрегат «Надежда», совершавший первое кругосветное плавание в истории российского флота, бросил якорь в бухте Анива на юге Сахалина, встречать российских моряков на берег вышли рослые мужчины, которые не выглядели азиатами. У них были роскошные кудрявые шевелюры и бороды, облачены они были в яркие кимоно и вооружены самурайскими мечами. Японцы называли их эбису — «варварами», — но сами аборигены именовали себя айну, «настоящими людьми».

Если верить археологам, предки айнов появились на северных японских островах, юге Сахалина и Курилах задолго до японцев, русских и кого бы то ни было, создав высокоразвитую неолитическую культуру дзёмон.

«Народ кроткий, скромный, добродушный и даже интеллигентный», — отзывался об айнах Чехов в 1890 году. Спустя 55 лет после этого большинство сахалинских айнов, носивших преимущественно японские фамилии, депортировали на Хоккайдо вместе с остававшимися на острове японцами, а в 1961 году после смерти жены на Сахалине вспорол себе живот последний чистокровный сахалинский айну, Яманака Китаро. Сегодня, согласно последней Всероссийской переписи населения, по всей России айнами назвали себя 109 человек, но ни один из них не знает родного языка.

Бухта Тихая в заливе Терпения, восточное побережье

Бухта Тихая в заливе Терпения, восточное побережье

・・・

Я хлопаю пудовой дверью «урала» на главной улице Ногликов, застроенной панельными пятиэтажками. Это северный поселок. Ландшафты, его окружающие, — желто-коричневая болотистая низменность, где из вертикальных штрихов есть только редкие чахлые сосенки и буровые вышки нефтедобытчиков. Контраст с Южным Сахалином — буйством субтропической зелени, в которой утопают острые горные хребты, — здесь разителен. Сто лет назад земли, лежащие севернее Ногликов, не интересовали ни российских, ни японских чиновников: болота, комары и дожди летом плюс жестокие морозы зимой делали этот край непригодным для жизни. Но что заставило проложить посреди лесотундры улицу с пятиэтажками, отгрохать международный аэропорт, а моего друга Ваню уехать сюда из Петербурга — это нефть и газ, разведанные японцами еще в 1920-х.

«Извини, старик, ты был вне зоны доступа», — начинает Ваня, бросив белую каску на заднее сиденье служебного пикапа. Он родился на юге Сахалина, учился в Петербурге, а потом вернулся сюда, на север. «Ты был вне зоны доступа, а меня внезапно перевели на другой объект, на юг, — продолжает он. — Мне нужно уезжать сегодня вечером».

Здесь, на севере, я хотел посмотреть серых китов, но мы садимся на поезд до Южно-Сахалинска. В 1970-х биологи решили, что этот вид истребили китобои, но в конце 1980-х несколько туш размером с автобус заметили служители маяка в заливе Пильтун чуть севернее Ногликов. Мелководный Пильтун оказался одной из двух акваторий в Охотском море, где серые киты все еще нагуливают жир, готовясь к рождению детенышей, — сотни лет с мая по декабрь китовые хвосты разбивали здесь морские волны. Теперь волны круглый год бьются о стальные конструкции морских буровых платформ, добывающих нефть и газ.

«Лет десять назад экологи из-за китов развернули кампанию против шельфовых проектов. Нефтяники в ответ модифицировали буровые платформы, изменили маршруты прокладки трубопроводов. Говорят, популяция китов теперь даже растет», — рассказывает Ваня, пока за окном вагона проносятся ели с ветвями, растущими лишь с одной стороны — противоположной ветру. Колеса стучат по колее, которая на 45 сантиметров уже общероссийской. Потому что все железные дороги на Сахалине строили японцы, взяв за основу узкую Капскую колею шириной 1067 миллиметров.

・・・

Тайфун приходит в Южно-Сахалинск одновременно с поездом. Ливень — из тех, что в Москве длится не более десяти минут и заканчивается солнцем и радугой, — хлещет весь день. С неба обрушиваются потоки воды, за которыми сложно разглядеть, что происходит в пяти метрах, но город живет обычной жизнью: в пробках машины стоят по бамперы в воде, автобусы, подкатывая к остановкам, поднимают маленькое цунами, пешеходы невозмутимо переходят улицы вброд.

Ваня заезжает за мной в гостиницу вечером и, переведя дворники на самый быстрый режим работы, везет на свою родину. Дорога быстро превращается в полосу раскисшей глины. Петляя среди зарослей бамбука и дикого плюща, она взбирается на вершины сопок и ныряет в ущелья, которые здесь на сибирский манер зовут падями.

Житель Южно-Сахалинска

Житель Южно-Сахалинска

Ваня родился и вырос на Охотском побережье, в Невельске, с его незамерзающим портом и мореходным училищем. Его детство прошло в сталинской пятиэтажке, окна которой выходили на бетонный волнорез с галдящей колонией сивучей. 2 августа 2007 года этот дом, как и сотня других зданий, рухнул во время случившегося в тот день землетрясения. А волнорез приподнялся над уровнем моря, и сивучам теперь на него не залезть.

К ночи дождь заканчивается — и мы наконец добираемся до места, где стоял дом. Фары выхватывают площадку, расчищенную бульдозерами. По соседству темнеет новый квартал, выстроенный после землетрясения. После сегодняшней непогоды город остался без электричества, и из-за черных окон он кажется необитаемым.

Чуть позже пламя свечи освещает дощатые стены, полки с запыленными книгами, стол, железную печь и сваленную в углу кучу выбеленного волнами древесного плавника. Завтра выйдет солнце и мы, закатав штаны, будем ходить во время отлива по вязкому морскому дну, выкапывать ракушки спизулы на обед и глазеть на оранжевые морские звезды. Пока же наши ботинки сушатся у печи, на которой греется чайник и банка консервированной горбуши. «Это как в детстве, — говорит Ваня. — Электричество часто отключали, а мы, маленькие, собирались на кухне, зажигали свечи, и мама допоздна нам читала». Он берет с полки том с заплесневевшим корешком, перелистывает страницы и, усмехнувшись, бормочет: «В синем небе звезды блещут,/В синем море волны хлещут;/Туча по небу идет,/Бочка по морю плывет».

О стены, достаточно тонкие и легкие, чтобы выдерживать землетрясения, бьется морской ветер. Волны всю ночь будут выбрасывать на пляж мусор со всей Азии: металлические бочки, обломки ящиков с иероглифами, пластиковые поплавки. Но ничего, что напоминало бы об одной восьмой части суши, лежащей к западу от этого пляжа.

Похожие материалы
Горячие головы
Повстанцы, межклановые столкновения и охотники за человеческими головами
Ледник на обочине
Белые медведи, жевательный табак, заброшенная Пирамида и бесконечный полярный день
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света
Чаща всего
Пешее путешествие через сердце тьмы вместе с агентом американских спецслужб