Азия
Души, не чаю
Чай, туман и одиночество в самом романтизированном городе Индии
00121098b008c8e97993a6c292dbbb1138694717
Данил Литвинцев
Данил Литвинцев
Журналист
Когда-то Данил был одним из тех, кто откликнулся на наше предложение писать нам о своих идеях. Так у нас появился его репортаж об индийском штате Гуджарате, потом его репортаж об острове Сахалин, а теперь его репортаж из индийского Дарджилинга, где Данил оказался в тот момент, когда из города уезжают все туристы, а город накрывают облака и протесты.

С декабря по февраль в Дарджилинге прекращается сезон сбора чая, город заволакивают туманы и его покидают последние европейские туристы и обеспеченные индийские курортники. В это время колониальные английские отели стоят пустыми, гималайские вершины скрываются за облаками, а местные жители устраивают всеобщие забастовки — идеальная атмосфера для неожиданных встреч.

Кофе, как всегда, остыл по пути из кухни.

Кофейник в войлочном чехле стоял у огромного окна кондитерской Glenary’s, из которого, как пишут во всех путеводителях, открывается картинный вид на Канченджангу — третью по высоте гору планеты. Я завтракал в Glenary’s уже седьмое утро подряд, но до сих пор не видел ни сверкающих ледников, ни синеющих далей. За окном клубился то ли серый туман, то ли облака — на высоте двух с лишним тысяч метров это одно и то же.

Я оказался здесь в конце зимы. Из Калькутты медленный 2344-й «Дарджилинг-мейл» всю ночь тащился до станции Силигури, оттуда в сторону туманных гор тянется ржавая узкоколейка. Раз в день по ней ходит «Королева холмов» — поезд на Дарджилинг, состоящий из нескольких вагонов размером с микроавтобус, которые тянет столетний паровоз. Чтобы преодолеть восемьдесят восемь непростых километров, отделяющих Силигури от Дарджилинга, ему требуется не меньше семи часов, и неделю назад я добрался до Дарджилинга только к закату. Перрон нависал над обрывом. Я подошел к краю и оперся на холодные, сваренные из старых рельсов перила. Под ногами, в разбросанных по склону домах, вспыхивали холодные огни энергосберегающих ламп. Над крышами белыми слоями лежал туман, чуть выше растворяясь в лиловой полосе неба. Где-то там, в тумане, угадывался ломаный ледяной силуэт самой высокой горной цепи мира.

・・・

Вечером я лежал под двумя одеялами, набитыми овечьей шерстью. Изо рта шел пар. Потом портье принес резиновую грелку. «Несезон, сэр», — сказал он. Каждый вечер он повторял одно и то же.

Каждый вечер владелец отеля Prestige, где я остановился, сидел у регистрационной стойки в куртке и войлочной шляпе, обхватив себя руками в перчатках. «Неужели в России еще холоднее? — спросил он меня при заселении. Потом, протягивая ключ, добавил: — Леди из России живет в комнате напротив».

Дизельный локомотив Дарджилинг-Гималайской железной дороги

Дизельный локомотив Дарджилинг-Гималайской железной дороги

Неделю назад, только приехав в Дарджилинг, я обошел несколько отелей, но вместо горячего душа администраторы обещали лишь ведро кипятка по первому требованию. «Несезон, сэр», — качали они головами. Я пообщался, наверное, с десятью, пока шагал от вокзала мимо каменных домов в викторианском стиле. Отель был в каждом втором — скрипучие деревянные полы и старая мебель родом, кажется, еще из Британской империи, — но только в Prestige вместо ведра кипятка обещали нормальный горячий душ в номере.

Когда в 1828 году чиновники Британской Ост-Индской компании выкупили у князей королевства Сикким окрестности буддийского монастыря Дорже-Линг, они думали устроить здесь климатический курорт. На туманных холмах, где тибетцы столетиями пасли скот, новые владельцы принялись возводить бесстыдно романтичные особняки, открывать пабы, устраивать спортивные клубы и разбивать парки. В XIX веке побег в Дарджилинг из раскаленной Калькутты был сродни поездке из промозглого Петербурга на кавказские воды. Но сегодня вместо британских чиновников и офицеров с марта по октябрь в Дарджилинг едут почтенные индийские семьи и бэкпекеры из Европы. В остальное время — когда воздух редко прогревается выше семи градусов, а солнце скрыто туманной пеленой — ветшающие отели стоят полупустыми и по старой традиции холодными: британцы никогда не жаловали отопление, предпочитая кутаться в пледы и засыпать с грелкой. А чтобы было чем согреваться по утрам, они высаживали на холмах чайные кусты.

・・・

Утром плохо слушающимися от холода руками я долго не мог запереть номер. Когда она бесшумно вышла в коридор, я задел ее спиной. На ней были свободные джинсы и пуховый жилет. Коротко стриженные черные волосы. «Вы правда из России?» — спросил я по-английски, поймав ее удивленный взгляд. Ее звали Маша, и она была из Петербурга. Она повела меня завтракать в Glenary’s, где у массивных стеклянных витрин стояла изящная деревянная мебель в стиле, который здесь называют радж.

«Сгорела на море, спалила желудок тиккой и расплавила мозг бесконечными разговорами в бесконечных пляжных барах. — Трубочкой корицы Маша помешивала в стакане теплое молоко. — Потом захотелось остыть, а Дарджилинг — подходящее место, чтобы отдохнуть от Индии, не уезжая из нее». «Кофе здесь отвратительный», — заметил я. «Пить кофе в Дарджилинге — полное невежество», — ответила она.

Сейчас Дарджилинг считается родиной индийского чаеводства, хотя традиции выращивать здесь чай не исполнилось и двухсот лет. До этого на протяжении тысячелетий единственным поставщиком чая на мировой рынок был Китай, где искусство производства держалось в тайне, а продажа живых чайных кустов за границу каралась смертью. Англичане приобрели чайную зависимость уже в XVII веке, но только в 1838 году им удалось контрабандой вывезти небольшое количество кустов из Поднебесной. Пару благодаря знакомству заполучил доктор Кэмпбелл — хирург и страстный огородник, который посадил их у своего дома в Дарджилинге, а уже через год позвал друзей на чай.

Дарджилинг ночью

Дарджилинг ночью

«Я мечтала поселиться за городом, — рассказывала Маша, — в каком-нибудь пансионе на чайной плантации. Хотела вставать на рассвете вместе со сборщиками, а вечерами заваривать чай, который сама бы собирала. Но оказалось, что сбор чая начнется весной, а пока плантации не принимают гостей. Теперь вместо чая я пью горячее молоко — борюсь с болью в горле».

Потом, набив животы кексами с манго, мы вышли на главную городскую площадь — Чоураста. Сквозь сосновую хвою городского парка виднелся острый шпиль церкви Святого Андрея, парящий в тумане над вытоптанными полями для крикета, свидетельствующими о том, что, несмотря на обветшалость, Дарджилинг по-прежнему полон грез о европейском курорте.

«Ты уже видела гору?» — спросил я. Здесь, на площади Чоураста, разворачивались главные действия курортной драмы «Канченджанга», которую в 1962 году снял отец индийского артхауса Сатьяджит Рей. На всем протяжении фильма герои мечтали увидеть легендарную гору, но главным фоном к их диалогам служил все тот же туман.

Канченджанга — это искаженное тибетское Канг-чен-цзод-нга, то есть «Пять сокровищ великих снегов». До 1853 года пятиглавая гора высотой 8586 метров считалась высочайшей в мире, но потом уступила Эвересту. Сияющая в солнечных лучах, она появляется в фильме Рея лишь в самом конце — с финальными титрами.

«По-моему, нет там никакой горы, — предположила Маша, облокотившись на перила, отгораживавшие тротуар от стены облаков. — Я ездила встречать рассвет на главную смотровую площадку: подъем затемно, дикий холод и полчаса на джипе с другими придурками, поверившими турагенту, который говорил, что вчера с холма виднелись и Канченджанга, и сам Эверест. Но когда мы приехали на место, вокруг были только облака».

Вместо Канченджанги мы смотрели на Камень Тенцинга Норгея — придорожную скалу, названную в честь первого покорителя Эвереста. По серому, отполированному подошвами камню карабкались двое детей, которых страховали инструкторы-шерпы из основанного Норгеем Гималайского альпинистского института. Рядом с фотоаппаратами в руках стояли родители. «Горы? — спросил один из них и обнажил красные от бетеля зубы. — Они появятся, когда начнут собирать чай, — весной».

Фасад дома на окраине Дарджилинга

Фасад дома на окраине Дарджилинга

・・・

На следующий день я был в офисе Гималайского альпинистского института. Высокий шерп с длинной косой смотрел на меня уставшими глазами. На стене за его спиной висели старые фотографии гор и расценки на услуги проводников и носильщиков. Я рассказал ему, что приехал в Дарджилинг лишь для того, чтобы пройти 70 километров по тропе вдоль хребта Сингалила до деревни Римбик. «Национальный парк Сингалила можно посещать только в составе организованной группы, — предупредил шерп. — Проводники могут выйти через три дня, а ты пока можешь найти кого-то, чтобы разделить расходы. Но подумай вначале, готов ли стряхивать иней со своего спальника по утрам — таких у тебя будет семь». Когда я вышел на улицу, я уже знал, что не пойду в горы. Пробираясь сквозь базарное столпотворение на подходе к Чоурасте, я увидел Машу у одной из лавок. Она махнула рукой, другой придерживая тарелку. «Лапша или момо? — спросила она и подвинулась, освобождая место на узкой скамейке. — Вокруг Чоурасты куча кафе, обласканных путеводителями, но вряд ли кто-то напишет о Джоджо». Она показала на коренастого непальца, стоящего над раскаленной сковородой. Услышав свое имя, повар улыбнулся и протянул мне прессованную из сухих листьев тарелку с жаренной в соевом соусе лапшой.

Уличная еда Дарджилинга сплошь тибетские и китайские блюда: пельмени момо, острые супы тентук и тхукпа на говяжьем бульоне, а еще жаренная с мясом или яйцом лапша чоу-мень. «Я обедаю у Джоджо, потому что он не жалеет мяса, — пояснила Маша, — и не норовит подсунуть использованную тарелку. Приятного аппетита!»

Вечером, сидя в интернет-кафе, она болтала по скайпу с бойфрендом. Несколько лет Маша продавала оптом книги, а потом уехала путешествовать в Азию — обычная индийская история. Проверив почту, я вышел на улицу. Администратор кафе — смуглый парень с курчавыми волосами — сидел на тротуаре перед жестяной банкой с горячими углями. Рядом грелись его мать и сестры, закутанные в плед. Угли быстро догорали. Мы жили с Машей в одном городе и даже на одном острове, а потом столкнулись в шести тысячах километров от супермаркета, куда оба заходили по вечерам.

Чайная плантация в окрестностях Дарджилинга

Чайная плантация в окрестностях Дарджилинга

・・・

Утром меня разбудил крик уличного носильщика. Несколько минут я стоял в коридоре, но, так и не решившись постучать в дверь напротив, вышел на улицу. Отель Prestige стоит в узком переулке, который почти вертикально спускается от пешеходного Молла к нижней Хилл-Карт-роуд. Несмотря на английский фасад, Дарджилинг — это азиатский клубок узких кривых улиц, и переулки здесь — это каменные лестницы с бесконечными рядами ступеней, о которые разбиваются мечты о городском транспорте.

Впереди на спине носильщика покачивался платяной шкаф, и я шел за этим шкафом, пока носильщик не остановился отдохнуть возле клумбы с фиалками. Напротив стоял деревянный дом, украшенный резными наличниками и вывеской «Отель «Олд Бельвю». С 1872 года». Внутри — на стене среди тигровых шкур и сабель — висела черно-белая фотография: усатые британцы в шляпах стояли рядом с высокими азиатами в нарядных халатах. По мягким коврам ко мне подошел лысый человек лет сорока. На нем были темные очки и пальто. «Это фото, — сказал он, — сделано в 1904 году после подписания договора о торговле между Британской империей, Тибетом и Китаем. — Он ткнул пальцем в одного из людей на снимке. — А это мой прапрадед. На переговорах он представлял тибетскую сторону. — Он протянул мне желтую ладонь: — Сиддхартх Гьялцен. Рад приветствовать в нашем семейном отеле».

Прапрадед Сиддхартха торговал шерстью, которую вьючные караваны тоннами перевозили из Тибета в Калькутту, откуда шерсть расходилась по всей Индии. В начале XX века его семья перебралась в Дарджилинг, откуда было проще поддерживать связь с тибетскими поставщиками, не отрываясь от торговых дел в столице. «Дела у прапрадеда шли хорошо, — сообщил Сиддхартх. — Конкурентов было немного, но зато все вокруг тогда были помешаны на чае. Это и позволило нашей семье в 1942 году купить этот отель у одной английской леди».

Сейчас все комнаты отеля были пусты. За каждой из крашенных белой краской дверей были старые деревянные полы, плетенные из ротанга кресла, огромные окна и камины, украшенные разноцветными изразцами. «Не стоит напоминать, что сейчас несезон, — улыбнулся Сиддхартх, — а вот в марте свободных номеров не останется. Впрочем, в марте меня здесь не будет. Весной я обычно уезжаю в Лондон, а возвращаюсь уже в ноябре, когда сходит последняя волна туристов. Туман и тишина идут Дарджилингу больше, чем крики экскурсоводов».

Привокзальная площадь

Привокзальная площадь

На пути к Чоурасте я думал только о том, что взять на обед — лапшу или момо. «Имей в виду, что завтра никто работать не будет, — предупредил Джоджо, шинкуя капусту. — Забастовка». «Против чего будете бастовать?» — спросил я. «Не против чего, а за что, — Джоджо протянул мне порцию момо. — За отделение от Западной Бенгалии. Мы хотим отдельный штат — Гуркхаленд».

В 1840-х, когда британцы начали сажать на холмах Дарджилинга чай, им пришлось переселить сюдаземледельцев — гхурок из соседнего Непала, потому что тибетцам работать на плантациях не позволяла гордость, жителям равнин — холод. В результате в современном Дарджилинге гхурки составляют национальное большинство и давно уже выступают за отделение от индийского штата Западная Бенгалия, время от времени устраивая всеобщие забастовки и сжигая пару полицейских машин в год.

・・・

Вечером в мою дверь постучали. Я думал, что это портье с грелкой, но в коридоре стояла Маша. «Я уезжаю завтра утром, — сказала она. — Сможешь проводить меня до стоянки такси? Не хочу спускаться туда в темноте одна».

Утром, еще в сумерках, мы стояли посреди транспортного хаоса на Чоук-базар — старой рыночной площади, откуда набитые людьми джипы и автобусы отправлялись в разные концы Восточных Гималаев. «Калимпонг! Калимпонг!» — кричал человек с подножки джипа. Сзади неистово сигналил микроавтобус с горой чемоданов на крыше. Все спешили, потому что совсем скоро из-за забастовки движение должно было остановиться. «Уверен, что готов остаться?» — спросила Маша. Ее самолет вылетал из Дели через неделю, но из-за забастовки она боялась застрять в Гималаях.

Я махнул рукой водителю джипа. Раздался скрип стертых тормозных колодок. «Силигури! Силигури!» — кричал билетер, пока она забиралась на заднее сиденье. Я подал ей рюкзак, потом захлопнул тяжелую металлическую дверь.

Вернувшись в отель, я проспал до обеда. Просыпаться в самый тихий в Дарджилинге день было незачем, но я проснулся. Носильщики за окном не свистели, машины не сигналили, а на пустынной Чоурасте все кафе и магазины выглядели так, будто закрылись еще при англичанах, а кое-где заколотили витрины. На нижних улицах, где обычно гудели джипы и мотоциклы, дети играли в крикет. Работали только молочные лавки и аптеки, в которых вдруг появились шоколад и кока-кола.

Центр Дарджилинга

Центр Дарджилинга

По пустым улицам я шагал прочь из центра города. Английские фасады быстро кончились, и начались выстроенные на сваях дощатые хибары — тибетские районы, окружавшие купол буддийского монастыря Алубари. На подходе к нему меня схватили за руки и втащили в глинобитный дом. В уши ударила оглушительная музыка. В просторной комнате на диване сидели парень в дешевом черном костюме и девушка в роскошном ярко-оранжевом сари. На шеях у обоих белели широкие шелковые ленты. Играли свадьбу. На земляном полу танцевали женщины и мужчины, время от времени они бросали купюры в корзину у ног молодых.

Вручив блюдо с горой риса и обжигающим рыбным карри, меня усадили на длинную скамью к старикам. Я смешивал руками рис с карри и смотрел на танцующих людей. Сосед — пожилой мужчина в парчовом халате — заметил: «Ты выглядишь несчастнее невесты. — Он снова уткнулся в свою тарелку, а потом добавил: — За зимой всегда приходит весна».

・・・

Кофе, как всегда, остыл по пути из кухни. Когда я его допил, в кармане завибрировал телефон, но я вышел на улицу, не читая сообщение. На площади ветер шумел в магнолиях, сбрасывая на асфальт белые цветы. Их подбирали спешащие на уроки школьницы. Выше деревьев, в серых облаках, разрасталась дыра синего, почти ультрамаринового цвета. В ее центре парили пять ледяных вершин.

Вокруг стояли люди и пытались фотографировать то, что запечатлеть невозможно. Я тоже полез за телефоном. На экране светилось сообщение: «Сними для меня гору».

Похожие материалы
Дальний восторг
Японские черепки, айны и «Дагестан — сила» в самой восточной точке России
Горячие головы
Повстанцы, межклановые столкновения и охотники за человеческими головами
Чаща всего
Пешее путешествие через сердце тьмы вместе с агентом американских спецслужб
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света