Азия
Горячие головы
Повстанцы, межклановые столкновения и охотники за человеческими головами
Ffa313f1113fac2e98198dfe437632cb910b859c
Роман Грузов
Роман Грузов
журналист
Индию Роман исследовал вдоль и поперек — причем самыми различными способами. Например, однажды Роман прошел пешком по ледяной реке, чтобы попасть в горную долину Занскар на севере страны. На этот раз он побывал в индийском штате Нагаленд, где еще недавно орудовали повстанческие группировки, шла межклановая война и всегда высоко ценили высушенные человеческие головы.

Плохие дороги, повстанческие группировки и межклановая война до сих пор делали северо-восточные штаты Индии настоящей terra incognita — к тому же с пропускным режимом для иностранцев. Сейчас древние традиции племен, впервые столкнувшихся с цивилизацией всего несколько десятков лет назад, стремительно исчезают — но, поспешив, еще можно успеть застать здешнюю жизнь такой, какой она была тысячи лет назад. В дальних уголках Манипура и Нагаленда до сих пор приступают к важным делам, только принеся соответствующие жертвы, по-прежнему высоко ценят человеческие головы, а новости между деревнями передают исключительно барабанным боем.

Велосипеды должны были привезти через неделю. Мы заказали маунтинбайки по образцам, выставленным в единственном на весь Ассам магазине. Их собрали в Дели из китайских запчастей, погрузили в поезд и теперь везли — сперва через весь север Индии, потом сквозь узкий коридор между Непалом и Бангладеш, который соединяет индийские северо-восточные штаты с остальной страной. Пока велосипеды тряслись в поездах, ассамский гид Бумани отговаривал нас от поездки в Нагаленд и Манипур без эскорта. Он говорил, что повстанцы из Национально-социалистического совета Нагаленда охотились за головами, даже когда не знали слова «социализм». Что их соседи куки — совершенно дикое племя. И что мы все равно вернемся без фотографий, потому что никто еще не фотографировал воина нага бесплатно. Бумани считал, что знакомиться с нага лучше на фестивале Hornbill — там они дружественней и одеваются в лучшие костюмы.

Мы упирались: полгода назад правительство впервые открыло Нагаленд для посетителей-одиночек, а в соседний Манипур раньше нельзя было пробраться даже с группой. Открытие границ считается временным, и мы не хотели упускать шанс.

Исчерпав аргументы, Бумани спрашивал:

— Что, и собаку будете есть?

Собаку описал в 1939 году в книге «Голые нага» антрополог фон Фюрер-Хаймендорф — первый белый, наблюдавший за нага не в рамках карательной экспедиции (в карательных экспедициях он тоже участвовал): «Возьмите молодого пса, накормите касторкой, а когда она подействует — дайте ему столько риса, сколько он сможет съесть. Убейте, спустите шкуру и жарьте вместе с рисом — это самый простой и лучший способ приготовления фаршированных собак».

Слева: Блокпост в Джирибаме. Справа: Поля в долине Манипура

Слева: Блокпост в Джирибаме. Справа: Поля в долине Манипура

Мы считали, что собаки остались в прошлом вместе с обычаем отрезать головы соседям. Про головы в обширном советском исследовании «Эволюция общественного строя у горных народов Северо-Восточной Индии» говорилось, что последний раз их в Нагаленде резали в 1950-м.

Мы сходили в музей туземных культур в Шиллонге, столице еще одного крошечного восточного штата. Он был под завязку забит оружием, будто вчера еще принадлежавшим доисторическим людям. На большом экране нага кормили череп: проткнув мертвой голове глаза заостренным бамбуком (чтобы дух убитого не опознал обидчика), они обливали ее рисовой брагой и смазывали кровью рот. Голову представлял плохо сделанный муляж. Диорама, изображавшая джхум, расчистку поля подсечно-огневым методом, выглядела правдоподобнее: этот вид земледелия практикуется у нага до сих пор. Тут же демонстрировались рисованные копии старинных татуировок — круги и спирали, которые воины наносили на лица, добыв свою первую голову. Табличка поясняла, что в наше время татуировки встречаются только у стариков.

Музей нас не напугал — скорее наоборот. Ясно было, что чуть больше полувека назад многие нага впервые за тысячелетия столкнулись с другой цивилизацией, но чувствовалось и то, что шестьдесят лет — немалый срок, когда имеешь дело с людьми, привозящими порох, выпивку и шифер. Судя по нашим спутниковым снимкам, кое-где в Нагаленде еще сохранялись деревни с крытыми соломой хижинами, но в музейных стенах вывезенное оттуда оружие переходило в раздел мертвой, нестрашной уже истории.

Велосипеды прибыли, и мы распрощались с Бумани.

Головы над входом в морунг племени чанг

Головы над входом в морунг племени чанг

・・・

Солнце жгло дорогу, рисовые поля и широкие пляжи Брахмапутры. Только там, где ассамские равнины переходят в затянутые туманом хребты, отделяющие Индию от Бирмы, висела узкая полоса облаков. Под ней лежали холмы Нага — горы, считающиеся холмами только из-за соседства с гималайскими ледниками. Раньше там были тропы, по которым британские войска передвигались с такими потерями, что англичанам пришлось оставить племена в покое. Но во время Второй мировой войны воинственные нага оказались незаменимыми союзниками в боях с наступавшими через Бирму японцами, и к ним проложили дорогу. Она так и осталась военной: хотя гражданских машин на шоссе хватало, все они никуда не ехали. За два месяца до нашего приезда Индия предоставила автономный статус племенным землям куки. В ответ боевики нага, уже шестьдесят лет сражающиеся за Великий Нагалим — страну, включающую в себя нынешний Нагаленд, Манипур вместе с населенными куки землями и большие куски Бирмы, — блокировали единственную трассу. Застрявшие водители обживались в джунглях. По оставшейся полосе, едва не скатываясь колесами в пропасти, непрерывной шеренгой шли военные конвои. Тут и там попадались сожженные остовы — остатки машин, пытавшихся прорвать блокаду самостоятельно. Дальний конец пробки терялся в пыльной завесе, и мы ели эту пыль, пока из нее не выскочил шлагбаум с надписью «Foreigner Check Post». До сих пор иностранцев на посту, кажется, не встречали, и растерянный офицер из Assam Rifles запер нас в заплеванной бетелем камере. Под слоем белой пыли он казался очень седым и очень бледным и побледнел еще больше, когда убедился, что иностранцам действительно не нужны разрешения на въезд. Нам поставили в паспорта штампы «Джирибам-Полис-Пост» и посоветовали не съезжать с асфальта.

— Вы не представляете, что здесь за публика, — сказал офицер напоследок, коверкая английские слова, — дикие, совсем дикие люди.

Меловая пыль делала его солдат похожими на отряд мельников. Мы были в Манипуре.

・・・

Съехать с асфальта удалось только на третий день. Пыль исчезла, и вокруг встали джунгли — те самые, в которые «ассамским винтовкам» запрещается заходить поодиночке. Исполинские деревья душили лианы, и новые растения росли сквозь упавшие. Глинистые склоны были такими крутыми, что местами велосипеды приходилось толкать, и тогда в шелесте листвы вокруг мне мерещились шаги. Было боязно, и даже не из-за межплеменных столкновений. Охота за головами вообще не военное мероприятие. Раньше нага считали, что в голове, особенно в нижней челюсти и глазницах, содержится особая жизненная сила, переходящая от первого владельца черепа к тому, кто сумеет им завладеть. Головы добывались не в бою, а из засад. С тех пор многое изменилось, но дорожка, по которой мы ехали, для засады по-прежнему подходила идеально. Но все было тихо — в туманном лесу, казалось, не было никого, кроме нас. Перед самым закатом, когда туман разорвало ветром, почти над нашими головами показалась деревня — как и все поселки вечно обороняющихся нага, она стояла на вершине хребта. Деревенские ворота украшали скрещенные копья с острыми наконечниками; на одном древке было написано «WEL», а на другом — «COME». Прямо под воротами стоял первый встретившийся нам нага — раскосый мужчина с кривым ножом за поясом. Он задумчиво теребил рукой брезентовый ремень энфилдовской винтовки. На ремне была надпись фломастером — «Versase».

Деревня Лонгва

Деревня Лонгва

Вскоре вокруг уже кипела толпа мужчин с ружьями. Они трогали рюкзаки на велобагажниках, гомонили и, как мне показалось, оценивающе поглядывали на наши головы. Потом все смолкли — вперед проталкивался пожилой человек в синей джинсовой рубахе, представившийся пастором. По числу баптистов на душу населения Нагаленд и Манипур обгоняют даже южные штаты США, и роль пастора в племени зачастую сравнима с ролью вождя. Стараясь не выказывать изумления, пастор пояснил, что мы попали к тангкуль — самому образованному из двадцати племен нага, и что в деревне по этому случаю сейчас будут резать кур. По-английски он говорил заметно лучше пугавшего нас дикарями офицера. Мы втащили велосипеды по каменистой, петляющей среди уступов тропе — такой узкой, что нападающим пришлось бы выстроиться на ней в один ряд, и оказались в поселке. Дома стояли на разных уровнях: порог одного приходился на уровень крыши соседнего. Над некоторыми красовались деревянные перекрестья в форме больших иксов — символы заклания жертвенных быков — митхунов, но пастор сказал, что варварские традиции почти изжиты. Морунга — дома холостяков, где раньше воспитывались мальчики, хранились головы врагов и проходили церемонии, в поселке не было. На его месте стояла миссионерская школа.

— Вам повезло, что вы попали к нам, — говорил пастор, пока его жена вертела над очагом только что ощипанную курицу. — Здесь никто не тронет христианина, и вы можете жить и столоваться бесплатно, пока не соберетесь обратно.

Слева: Нага-коньяк в охотничьем костюме. Справа: Мост у въезда в деревню и навес для ритуального барабана

Слева: Нага-коньяк в охотничьем костюме. Справа: Мост у въезда в деревню и навес для ритуального барабана

Собравшиеся поглядеть на нас люди расселись на корточках вдоль стен и согласно закивали. Крепчайший черный чай принесли в бамбуковом сосуде и разлили в крошечные чашечки как эспрессо. Тут мы признались, что обратно не собираемся, и все снова заговорили разом — про риск и про людей племени куки. В конце концов нам выписали охранную грамоту для передачи вождям вдоль дороги. Прочитать ее могли только другие нага-тангкуль — поле долгих веков междоусобиц каждое племя выработало свой, недоступный другим диалект. Но пастора волновали куки.

— Если остановят, ни в коем случае не показывайте наше письмо, — несколько раз повторил он.

— Знаем, — сказали мы. — Куки — кровожадные, дикие люди.

Пастор для убедительности перешел на штампы из правительственных газет.

— Вы рискуете столкнуться не с дикарями, а с кадрами вооруженного подполья куки.

Я осторожно спросил, что будет, если мы встретим вооруженное подполье нага.

— А вы уже встретили, — сказал пастор мягко, подливая чифирь в бамбуковые чашечки, — но теперь у вас есть письмо.

・・・

Путешествовать с письмом оказалось приятно: сквозь деревни куки мы проезжали не останавливаясь, а в деревнях нага нас сразу вели к вождю — ангу, кормили и устраивали на ночлег. К вечеру обычно притаскивали какой-нибудь сувенир — наконечник копья, глиняную трубку, мотыгу, сделанную из куска сбитого японского самолета. В остальном это были самые обычные деревни, разве что вместо печки в домах был очаг на земле, а мужчины почти поголовно носили оружие. Электричества не было, но по вечерам жители собирались в кружок у керосиновой лампы и расспрашивали нас о том, что творится в мире. О головах никто и не заикался, и только через пару дней мы заметили, что верным признаком приближения к человеческому жилью были памятники индийским солдатам. Правительство устанавливало надгробия прямо у тропы: имя, чин, дата смерти — в основном трех-пятилетней давности. За сохранностью могил следили сами нага, очевидно, считавшие их свидетельством собственной доблести, и по количеству плит у деревни можно было судить о ее размере. Поселки встречались в основном маленькие — при подсечно-огневом земледелии свободные земли иссякают быстро, и новым семьям приходится отселяться. Большую часть времени мы проводили одни, среди леса и лиан. В джунглях быстро становилось ясно, отчего во всех языках нага нет слова для зеленого цвета: мы и сами уже воспринимали зелень как нечто нескончаемое и не требующее пояснений. И так мы не спеша забрались совсем далеко, в деревню Хундунг.

Тропа в холмах Нага

Тропа в холмах Нага

Когда мы приехали, вождь — средних лет мужчина в потрепанной камуфляжной куртке — сидел у костра на красном пластиковом стуле и играл в шахматы со школьным учителем. Прочитав потрепанное уже письмо, он заговорил — и опять все вокруг сразу смолкли:

— Вы — первые иностранцы в Хундунге, самой старой деревне тангкуль, — сказал вождь, подчеркивая паузами значительность момента, — и завтра утром старейшины наденут костюмы, чтобы сделать снимок. А сейчас мы зажарим мясо и уложим вас спать.

Учитель всунул лицо в круг света у костра и поддакнул с чувством:

— Русский человек первым добрался до космоса, и нам приятно, что русские люди первыми из иностранцев попали к нам.

Вождь не спеша повернул голову и посмотрел на него так, будто видел впервые. Учитель тут же
растворился во тьме. Тогда я спросил про охотников за головами.

— Кому нужны эти головы? — покачал головой вождь. — Разве что нага-коньяк. Несколько лет назад в деревне Саочуо коньяки срезали у племени чанг сразу больше сорока штук.

Он неодобрительно поморщился, недовольный, казалось, не самим убийством, а тем, что коньяки тратили силы на чепуху, и сменил тему:

— У любого тинейджера в телефоне полно фотографий из тренировочных лагерей в Бирме. Там нага ходят не с «энфилдами», а с гранатометами и М-16. Вот это сила, с которой считаются. Но сейчас нага заключили с армией перемирие, и за порядок на этой земле отвечаю я, так же, как до меня отвечал за порядок мой отец. Вам тут бояться нечего — проезжайте спокойно.

Когда мы проснулись, перед крыльцом толпились десятки стариков и старух в ярких вязаных шалях. Они сами выстроились рядами, как на школьном групповом снимке, и никто даже не заикнулся о деньгах. Мы действительно чувствовали себя спокойно.

・・・

Дороги Нагаленда сложнее манипурских, и чем ближе мы приближались к бирманской границе, тем хуже они становились. До самого горизонта тянулись параллельные ряды хребтов. Одолев подъем, всякий раз приходилось спускаться в долину, теряя набранную за полдня высоту. Мы ехали в Мон — округ, куда раньше бежали нага, которых не устраивал английский запрет на человеческие жертвоприношения. Мон лежит в самой труднодоступной, самый отсталой и еще недавно — самой лесистой части штата. Сейчас лес почти свели, но отсталость по-прежнему на месте. Мон принадлежит коньякам — одному из самых непокорных племен. Вожди коньяков, Великие анги, не первые среди равных, как вожди в других племенах, а аристократы, в чьих жилах течет божественная кровь. Не сумев сохранить родовые леса, они по крайней мере вовсю поучаствовали в их распиле, и люди здесь жили богато: огромные дома украшали с большим искусством вырезанные звери и полногрудые женщины, а над дверями красовались гроздья деревянных голов. В остальном представители этноса, проскочившего целую тысячу лет развития всего за полвека, не сильно отличались от обычных индийцев. Понятно, что фотографы предпочитают фестивали — в обычной деревенской жизни не было картинок в духе National Geographic, хотя у многих мужчин на шее и висели бронзовые головы.

Старейшины деревни Хундунг

Старейшины деревни Хундунг

Встречали нас по-прежнему приветливо, и я больше не нервничал, когда туземцы подходили потрогать рюкзак — не знакомые с концепцией переключения передач, они просто пытались понять, как мы втаскиваем такой вес на гору. Некоторые просили велосипед прокатиться, но почти сразу падали. Возможно, это было связано с поголовным пристрастием к опиуму — его приносили племена из соседней Бирмы, и нам объяснили, что обратно они уносят соль. Зубы, которые во времена Кристофа фон Фюрера-Хаймендорфа коньяки специаль но красили в черный цвет, теперь сами собой были у них совершенно коричневыми. Но они этого не стеснялись — нас встречали улыбками. Там, где успели побывать туристы, за ночлег уже брали деньги. В одной деревне король уговаривал нас за двадцать долларов переночевать прямо во дворце. Глаза у него были темные и словно замасленные — видно было, что король принял изрядную дозу. Древний деревянный дворец, — в сущности, просто огромную хижину — пополам рассекала государственная граница. Парадный вход украшали резные тигры с непропорционально большими фаллосами.

— Оставайтесь, — убеждал нас король, — постелем вам так, что головы будут в Индии, а ноги — в Бирме.

Мы предпочли их не разделять. Деньги все равно пришлось отдать в обмен на кусок синей бумаги с плохо отпечатанной надписью «Взыскано с иностранцев 200 рупий, гарантии безопасности». В качестве ответного жеста нас отвели в морунг — основу основ первобытно-общинного строя. В центре вытянутого дома, где до сих пор жили неженатые мужчины и мальчики, стоял грандиозный, выдолбленный из цельного дерева барабан, самый большой музыкальный инструмент в мире после органа. Гулкий пустой ствол украшали головы, а с затянутого паутиной потолка на них скалились мертвые обезьяны. Я спросил, есть ли в доме черепа. Посовещавшись, холостяки объявили, что голов нет. Вернее есть, но показывать их чужим нельзя. Головы, сказали они, можно поглядеть в деревне Вамса — если, разумеется, позволит Великий анг.

Слева: Курковые ружья воинов. Справа: Интерьер королевского дворца в Лонгве

Слева: Курковые ружья воинов. Справа: Интерьер королевского дворца в Лонгве

・・・

Босой мужчина, называвший себя Великим ангом Мона, резал во дворе длинные ветки молодого бамбука. Из них плетут циновки, которые нага используют десятками разных способов: кроют стены домов, делают кровати, корзины и даже посуду. Поначалу мне показалось, что сидящий на земле босяк — просто батрак. Рот его был забит бетелем.

— Вамса, — сказал босяк, — деревня дикая. Она не принадлежала ни Индии, ни Бирме, но я сделал ее индийской, — тут он выплюнул красную жвачку и заговорил разборчивее, — сделал, когда меня выбрали членом Законодательного собрания Индии. Теперь там безопасно — поговорите вечером с моей дочкой, и она вас сводит.

Мне все еще казалось, что он самозванец, когда во двор въехала кавалькада джипов с флажками «Government of Nagaland». Подходя к ангу, люди в костюмах словно становились меньше ростом и так, согбенными, дотрагивались до его босых ног, перед тем как рассесться в кружок на земле. Слуги разлили чай, и гости стали что-то по очереди рассказывать. Вождь слушал молча, не отвлекаясь от бамбука, и иногда сплевывал. Красные потеки слюны стекали под ноги посетителям. Выслушав всех, анг произнес короткую речь. Пришедшие встали, еще раз дотронулись до его ступней, и побрели к джипам.

— Политика… — вяло протянул вождь, — ужасно много работы. Слуга принес ему бамбуковую трубку с опиумом, и только тогда он наконец выплюнул весь бетель.

Его дочь Этель говорила по-английски с акцентом, выдававшим лондонское образование. По профессии она была лицом индийского «Самсунга» и в Вамсу, конечно, не пошла.

— Папа все собирается проложить в Вамсу дорогу — все-таки он король и этих людей тоже, но пока что туда не доехать даже на велосипедах. Не пойдете же вы пешком?

Охотник за головами с характерной татуировкой

Охотник за головами с характерной татуировкой

・・・

Мы пошли и карабкались вверх и вниз, пока не оказались в деревне, из которой видны были раскиданные по обеим сторонам границы земли коньяков. Фасады длинных домов украшали десятки рогатых черепов. Окон не было, и лучи света пробивались прямо сквозь соломенные крыши, освещая желтые ряды кукурузы под потолком и разбросанные по огромному залу очаги, принадлежащие разным семьям одного рода. Над углями горбились темные силуэты — мужчины варили опиум в широких ложках на длинных ручках. В следующей комнате стены были увешаны щитами, копьями и древними курковыми ружьями. Там мы встретили человека, готовившего самодельный черный порох из собранной в джунглях калиевой селитры, серы и древесного угля. Он вынес ружье на улицу, на секунду вернулся в дом и вышел уже в новом наряде. На голове был парик из медвежьей шерсти, на шее — тигриные когти и разноцветные камушки. Мужчина неторопливо засыпал порох в дуло, вколотил пыж и вкатил круглую самодельную пулю. В нескольких часах ходьбы отсюда его король решал вопросы внешней политики, а королевна созванивалась по скайпу с модельным
агентством в Дели. Но в Вамсе воин встречал гостей в настоящем охотничьем костюме и стрелял он так, как стреляли деды: скроив жуткую гримасу, от бедра, почти не целясь. Просто отвернул дуло в сторону Бирмы и выстрелил. Все вокруг заволокло дымом, и из соседних домов послышались крики, которые этнографы старой школы описывали как «леденящий кровь боевой клич нага».

Когда мы вернулись в дом, там накрывали ужин. В полумраке я не сразу обратил внимание на лица сидевших на полу людей. Их покрывала густая татуировка. Вокруг глаз красовались широкие круги, на подбородки спускалась синяя сетка, и весь рисунок ничем не отличался от тех, что мы видели в музее. Только вот стариками эти мужчи-
ны точно не были. Сидевший ближе всех заметил мой взгляд, немного задрал татуированный подбородок, ухмыльнулся и легонько чиркнул себя ног тем по горлу.

В открытую дверь была видна граница — длинный деревянный частокол с насаженными на пики выбеленными бычьими черепами. Крупные звезды просвечивали сквозь пустые глазницы. В Индии было тихо, но там, где опиум стоил меньше соли, время от времени хлопали далекие выстрелы. А еще над холмами стелился низкий глухой рокот — словно в Бирме кто-то принялся бить в барабан, остановился, прислушался к ответу и начал бить снова. На следующий день, когда я выехал на фестиваль в Кохиму, в кармане у меня лежала маленькая голова. Я купил ее у владельца самой большой татуировки — ухмылка на ее деревянных зубах чем-то напоминала его собственную.

Действующие генералы принимают парад реконструкторов Кохимской битвы

Действующие генералы принимают парад реконструкторов Кохимской битвы

・・・

В центре столицы Нагаленда лежит огромное кладбище — последняя точка, до которой докатилось японское наступление в Азии. Кохиму называют восточным Сталинградом: здесь решался исход войны за субконтинент, и потери союзников в битве за город составили почти двадцать тысяч человек. В программу входило мемориальное ретроралли, и с утра вокруг кладбища выстроились старые «форды» и мотоциклы с колясками. Солдаты в боевой выкладке Второй мировой суетливо заводили вылизанные машины. Я сумел прицепиться к последнему джипу и въехал на Hornbill, ни разу не крутанув педали. Меня встретили с помпой: впервые за историю фестиваля турист прибыл на велосипеде. В центре, на вытоптанном пыльном поле танцевали воины, а сотни людей с длинными объективами снимали их танец и костюмы — конические шапки с кабаньими клыками, уборы из перьев птицы-носорога и черно-красные шали, расшитые ракушками каури. Настоящих охотников не было, но туристы с удовольствием щелкали ряженых и нахваливали продававшуюся в каждом ларьке хуйшу — нагскую собачатину.

Уезжая, я оставил велосипед организаторам фестиваля и полагал, что вряд ли захочу вернуться. Но эффект от увиденного оказался странным, словно отложенным. Мне стала иногда мерещиться Вамса — пыльные столбы света в темном доме, дым выстрела и закопченные кости под потолком. Потом показалось, что длинные зубы привезенного из Вамсы черепа намазаны кровью, и я перевесил его из комнаты в коридор. А потом пришли новости — сразу несколько одновременно. Учитель из Хундунга писал, что блокада Импхала закончилась и дорогу открыли. Этель Коньяк провалила конкурс «Мисс Индия», но получила титул «Мисс Северо-Восток». А в официальном приглашении на Hornbill сообщалось, что в этом году в программе фестиваля будет велогонка и победителя ждет ценный приз. Я сразу подумал — не голова ли? Но обещали просто горный велосипед.

Похожие материалы
Чаща всего
Пешее путешествие через сердце тьмы вместе с агентом американских спецслужб
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света
Дальний восторг
Японские черепки, айны и «Дагестан — сила» в самой восточной точке России
Ледник на обочине
Белые медведи, жевательный табак, заброшенная Пирамида и бесконечный полярный день