Азия
Котай-город
Драконы из хрусталя, гондолы повышенного комфорта и алмаз с мячик для пинг-понга
4302b435ad1ecf4e1d33c8749e26129c5f3e093b
Ксения Голованова
Ксения Голованова
журналист

Большинство туристов попадают в Макао из Гонконга, чаще всего — на несколько часов, почти всегда — ради короткого забега по казино в районе котай-стрип, чьи посетители различают только два цвета: красный и черный. Местных этот сценарий вполне устраивает: за призрачной стеной котайских огней спрятан самый большой секрет Макао — старый город в устье Жемчужной реки, забытый Китаем и почти неизвестный остальному миру.

В полете я, как обычно, читала свою любимую самолетную книжку — атлас погоды. Она во всех смыслах удивительная: начать с того, что автора, важного британского астронома и метеоролога, зовут Шторм, и это не псевдоним, а настоящие буквы, проступившие в паспорте задолго до эпохи хиппи, когда подобные имена вошли в моду. Как средневековый гримуар, атлас Шторма наполовину состоит из странных значков — погодных кодов. С легкой руки метеорологов те складываются в пентаграммы — синоптические карты, описывающие состояние погоды с помощью символов. Совершенно волшебным образом им удается сгустить великолепную гряду облаков в одинокую черту, свести непроглядный снегопад к трем звездочкам и понизить смерч до пары скобок. Необычную тучу по левому борту самолета, который, пронесясь за десять часов сквозь бесчисленное количество погод и синоптических значков, уже подбирался к Гонконгу, я тоже нашла в своем атласе. На бумаге и в иллюминаторе она вырастала из облачного ковра великанской наковальней и, если верить Шторму, намекала на серьезную грозу, а то и что похуже. Но последний вариант казался маловероятным: через Макао только что прошел тропический циклон, и новый, хотя и неизбежный, еще не успел родиться.

В гонконгском аэропорту стоял туман — красные змеи на самолетах Dragonair плыли в нем, как потерянные божества. Потом мой паром прыгал по волнам, обгоняя рассвет: тайфун, зацепивший Макао, все еще когтил море. В соседнем ряду женщина в красивом, цвета ночного мотылька, ципао закрывала глаза и страдальчески подносила к губам платок, на ее пальцах бледно горели прозрачные камни. Чуть поодаль мужчина с крепким, как репа, затылком разворачивал завтрак — три яйца в целлофановом гнездышке. Мне досталось место у окна, но расцарапанное стекло и туман обесценили нечаянное преимущество: все проплывавшие мимо острова так и остались анонимными.

Слева – улица в старом квартале на острове Тайпа; справа – улица Сан-Паулу в историческом центре Макао

Слева – улица в старом квартале на острове Тайпа; справа – улица Сан-Паулу в историческом центре Макао

На подступах к Макао волны были нешуточные — мы будто перекатывались c одной китовой спины на другую. Сто лет назад здешние тайфуны проходили по одному и тому же сценарию: китайские моряки взрывали в порту петарды для заклятия богов, но всякий раз обломки погибших джонок запруживали устье реки Сицзян. Из сегодняшнего сценария подчистую вымарали весь трагизм. При третьем уровне тайфунной опасности, когда макушка волны предупредительно рыжеет от взбаламученного песка, на пляж вылетают кайтсерферы, а домохозяйки привычно убирают гибискусы с балконов. При восьмом — море выходит из берегов и заливает набережную острова: по воде тянутся процессии детских резиновых тапочек, смытых волной с порога, а над водой, как злые духи, несутся облака брызг, но жизнь в Макао продолжается. И только при десятом уровне официально происходит конец света — закрывается гонконгская биржа. В итоге самое неприятное, от чего не спасут никакие ударопрочные стекла в отелях, происходит после: ступая через город, тайфун волочит за собой долгий хвост — влажное марево, от которого у хрустальных драконов, охраняющих входы в казино, мутнеют глаза, как у больных рыб, а тальк в гримерках у танцоров варьете сворачивается в мелкий жемчуг. Если Лас-Вегас — морилка для вышедших в тираж эстрадных див, чьи многолетние пустынные контракты насмерть засушивают связки, Макао — ссылка для танцоров: здесь их мышцы как губка день за днем набирают воду и приковывают к земле, лишая легкости.

За час на пароме успел отсыреть и чемодан, и его содержимое. Футболки грустно поникли на вешалках в отельном шкафу, паспорт стал волнистым, как банановый лист. Я очутилась на котай-стрип — зыбкой полоске насыпной земли между островами колоан и Тайпа, где столпились гигантские развлекательные комплексы и пересвеченные казино. Визуальной связи между ними никакой нет, скорее едва ощутимое соперничество суперкаров на общей стоянке. Все, что меньше 250 комнат, зовется здесь бутик-отелями: котайские гостиницы слиплись в кварталы, по которым предлагается блуждать днями и ночами, не ведая времени суток и не выходя на улицу. Бесконечный коридор на моем 37-м этаже выстлан ковром с хризантемами — неувядающей китайской эмблемой вечности и отельного шика: хризантема зацветает поздней осенью, цветет всю зиму и вдобавок на местном диалекте созвучна слову «навсегда».

Утренний туман почти рассеялся, и через стеклянную стену номера проступили лишенная логики развязка, еще не обтянутый мясом скелет будущего отеля, три бассейна соседних гостиниц, нарядный мостик с колоннами и ненужный, будто случайно пролитый здесь пруд — в целом пейзаж напоминает город из «Цивилизации», наспех разбитый неопытным игроком. В левом нижнем углу этого тесного кадра торчит копия кампанилы на Сан-Марко. С одного ее бока зыркает филиппинский боксер Пакьяо, с другой — грозный американец риос, вместе они анонсируют грядущий матч века. За колокольней — циклопический отель The Venetian, тезка и близнец знаменитого лас-вегасского «Венецианца». Как и в Лас-Вегасе, при плоском свете дня он выглядит грустно, точно увязший в болоте слон.

Автобусная остановка на намывных землях Котай

Автобусная остановка на намывных землях Котай

Я зашла туда на второй день и почти сразу выбрела к местному Большому каналу, проложенному на третьем этаже под компьютерным небом, очень голубым и нарядным, — в Венеции в силу ее скверного характера такого не бывает. По воде (обычной, без трюкачества) скользили гондолы — настоящие, но со спецэффектами в виде чистых, мягких и совершенно сухих диванчиков, каких на лодках в Светлейшей тоже не найти. Девушка в соломенной шляпе и тельняшке, управлявшая моей гондолой, оказалась взаправдашней итальянкой из Перуджи. Вряд ли Перуджа, один из самых удаленных от моря городов Италии, взрастила хоть одного гондольера, и моя лодочница точно не претендовала на звание лучшего: лодка то кренилась набок, то опасно притиралась к чужим гондолам, внося чисто итальянское безумие в отлаженный трафик на канале.

Остальные лодки вели себя лучше, но управляли ими сплошь напудренные филиппинские девушки небесной красоты. Некоторые кричали нам «чао, белла», в конце фразы роняя интонацию, как перезрелую гуаву, кто-то действительно мяукал популярную в Венеции баркаролу, а одна, вооружившись неизвестным мне мотивом, просто озвучивала проплывавшие мимо вывески магазинов на манер акына — и это завораживало больше, чем голубой компьютерный солярис над нашими головами. «У меня cегодня очень болит горло», — призналась моя лодочница, как бы извиняясь. В здешних широтах кондиционер — климатическая сила номер два, уступающая только тайфуну, а в The Venetian, где не экономят ни на чем, ему можно смело присваивать десятый уровень опасности. Я было начала говорить, что петь не обязательно, но тут перуджийка поймала взгляд менеджера, хмуро наблюдавшего за ее работой из толпы зевак, и неожиданно завела балладу на кантонском. В воду тут же посыпались юани и местные патаки, а в толпе защелкали затворами, будто простенькая песня про хрустальные слезы луны как-то удачно подсветила ландшафт.

Реклама магазина сластей на Руа-да-Фелисидад

Реклама магазина сластей на Руа-да-Фелисидад

Принято считать, что засыпать болото между Тайпой и колоаном и застроить котай-стрип отелями и казино придумал игорный магнат Стэнли Хо — миллиардер, живая легенда, отец маканских драконов. Во время Второй мировой войны, еще не став ничем из вышеперечисленного, мистер Хо занимался контрабандой предметов роскоши из Макао в Китай. Потом сорок с лишним лет единолично владел здешней лицензией на азартные игры и строил игорные дома как заведенный. А после почти случайно превратился в божество, из которого теперь ежедневно рождается Макао, как некогда рождались горы и реки из плоти архаических богов: треть городского бюджета — его деньги. У Стэнли Хо есть 7 миллиардов, 17 детей и один из самых больших и чистых алмазов в мире — сгусток звездного света величиной с мячик для пинг-понга, буднично выставленный в лобби казино Grand Lisboa, что в старой части Макао. Я заглянула сюда отчасти ради алмаза, отчасти устав от котай-стрип, но еще и потому, что сам «Лиссабон» — кошмарный золоченый ананас, видный из всех точек города, — за несколько дней успел мне изрядно надоесть. Спрятаться от него можно лишь внутри него же.

Алмаз за двести миллионов долларов якобы подлинный, пусть и хочется — ради сохранения собственного рассудка — считать его качественной подделкой, заключенной в пуленепробиваемый ларец. Рядом стоит скромный бюст Стэнли Хо (в нем было бы остроумно спрятать настоящий камень), а сзади, чуть выше, — чудесная бронзовая голова лошади с маленькими, как у хороших андалузцев, ушами и блестяще вылепленным носом. Позже я узнала, что это бесценная статуя из старого Летнего дворца в Пекине, разрушенного англичанами и французами на исходе второй опиумной войны. Несколько лет назад скульптура всплыла в каталоге Sotheby’s, но Стэнли Хо умудрился выкупить лот еще до начала торгов, связавшись с владельцем напрямую. Историческая реликвия благополучно вернулась в Китай, правда, китайские туристы ее упорно не замечают, с ходу попадая в гравитационное поле алмаза. Есть и такие, кто направляется к бюсту Стэнли Хо и, молитвенно сложив ладони у груди, отбивает поклоны перед магнатом-божеством. Никого, кроме меня, это не удивляет.

Чайная Long Wa в историческом центре Макао

Чайная Long Wa в историческом центре Макао

Выйдя из казино, я добираюсь до улицы фелисидад в бывшем квартале красных фонарей, по которой когда-то носился индиана Джонс в «Храме судьбы», — добираюсь быстрее, чем сумерки, никак не желающие заступать на работу. Счастливая улица плавится от жары, но здесь, в нескольких километрах от котай-стрип, это выглядит красиво. Здания — двух-, трехэтажные, ветхие, как будто проседают под давлением солнечного света. Отработанная кондиционерами вода змеится по давно не беленным стенам. Грохочут кедровые ставни, орут канарейки в невидимых клетках, над головой лязгают садовые ножницы — очередной сад, возвращенный после тайфуна на балкон, подвергается стрижке. У магазинов стоят лавки, иногда столы, за которыми курят, гоняют чаи и едят лапшу. На вывесках — вавилонское смешение языков: иероглифы перемежаются португальскими и английскими словами, отчего любое высказывание выглядит куском битого программного кода. На углу Счастливой улицы и Счастливого переулка я нахожу старейшую гостиницу в Макао, Hospedaria SanVa, продержавшуюся без малого сто лет — то ли из-за удачного адреса, то ли благодаря хорошему фэншуй. Рациональные объяснения на ум не приходят: бывают в Азии такие гостиницы, когда снаружи все ладно, а внутри разруха, но наоборот — никогда. В проеме распахнутой на улицу двери видна крутая лестница, с ходу задающая ночлежке бэкпекерский формат: поднять по ней чемодан не представляется возможным.

Рояль в ресторане Robuchon au Dôme под куполом казино Grand Lisboa

Рояль в ресторане Robuchon au Dôme под куполом казино Grand Lisboa

Наверху пахнет отсыревшими матрасами, прогорклым маслом, тигровым бальзамом и жасмином. Источником большинства этих запахов служит стойка регистрации — рабочее место, обеденный стол и зона отдыха для сидящего за ней старика. Он занят — вышивает не то младенческие, не то кукольные шелковые тапочки самой маленькой иголкой в мире, но тут отрывается от дел и протягивает захватанную брошюру с расценками. Кроме клопов и легкого киношного флера, оставшегося после съемок карваевского «2046», у SanVa есть свой номер люкс — комната с балконом, который частично выносит скромный гостиничный быт на Счастливую улицу, в любое время суток освещенную и пахнущую лучше, чем сама гостиница. Выйдя на балкон, я вижу еще больше, чем открывается из окна моего котайского аквариума на 37-м этаже, но здесь все увиденное, пестрое и ветхое пребывает в гармонии. На балконе напротив между горшками крепко спит старуха, вытянув ноги сквозь прутья решетки. Того же цвета, что и жилистые щиколотки, сушеные каракатицы в магазине на углу, огромные и почти прозрачные на просвет. Жареные бурые водоросли, выставленные на витрине ресторана по соседству, притворяются щупальцами. Одно перетекает в другое, все вторит всему, и в левом нижнем углу этого текучего кадра я, к своему облегчению, не нахожу никакой кампанилы с площади Сан-Марко. Выходит, что статуя из Летнего дворца не единственная историческая реликвия, подаренная игровым магнатом Стэнли Хо китаю: первой был старый Макао, счастливо всеми забытый в тот год, когда казино впервые принесли городу три четверти его выручки. Все остальное — сонные острова, кривые улицы, дряхлые ночлежки со счастливым адресом — стало неважно и было исключено из великого китайского реестра вещей, подлежащих принудительной перестройке и монетизации. Их, как дивную бронзу в Grand Lisboa, перестали замечать, едва засиял огнями баснословный алмаз котай-стрип — может, настоящий, а может, и поддельный.

Внутри магазин с каракатицами напоминает океанариум, по которому прошла тепловая волна от ядерной бомбы, разом выпарив из его обитателей всю воду и жизнь. За стеклом плывут сушеные акульи плавники всех возможных калибров, самые большие — размером с опахало из фильмов о колониальной жизни. В деревянных ящиках лежат похожие на окаменелости морские огурцы. Корзины заполнены морскими гребешками разной каратности, от несерьезных («на суп») до крупных, с мандарин («очень хороший суп»). Меня же занимают полки, ломящиеся от домашней косметики — ее хозяйка магазина делает сама в свободное от продажи рыбных пузырей время. День для торговли медленный, и, застав меня за изучением отбеливающего крема с улиточной слизью, она от скуки, а может, от жалости к моим веснушкам принимается давать советы. Вариантов немного: питаться одной только зимней тыквой — азиатским овощем с белой, как молоко, мякотью, от которой светлеет кожа и случаются выкидыши, либо идти на поклон к знаменитому маканскому доктору — будь у него диплом, традиционная медицина назвала бы его дерматовенерологом. В Макао такого врача зовут иначе — доктор Чесун; он практикует уже полвека, водит маленькую злую машинку цвета «красный дракон» и дружит с заходящими в порт моряками. Был и третий вариант — купить набор из семи отбеливающих трав в китайской аптеке неподалеку, но туда, потерявшись, я не дошла и вместо этого набрела на старое английское кладбище.

Доктор Чесун и его ассистентка доктор Лиза Ли

Доктор Чесун и его ассистентка доктор Лиза Ли

Оно мало походило на обычный протестантский погост: у входа блаженно глодала семянку лотоса анонсированная табличкой «злая собака», к могилам тянулись воздушные корни баньянов, а под самым скрюченным деревом кто-то не без успеха выращивал женьшень. Но страннее всего были надгробные надписи, совершенно не по-английски изобилующие обстоятельствами смертей. Моряк Сэмюэль Смит «умер, упав с реи», юнга Питер Оруэлл «скончался от падения в трюм», Оливер Митчелл «сгорел от жестокой дизентерии», а некая р.В.Уоррен «погибла от руки китайца в возрасте 22 лет на борту шхуны «каппа» по пути из Макао в Вампоа». Уже потом меня осенило, что в Макао XIX века, куда в поисках приключений заплывали самые разные личности, условно приличная смерть уже была поводом для гордости. В этом смысле самому знаменитому постояльцу здешнего кладбища, живописцу Джорджу Чиннери, гордиться было нечем: он умер 1852 году от большой любви к опиуму. Главный документалист европейской торговли в Китае, благодаря которому мы знаем, как тогда выглядел Макао (примерно так же, как сейчас, — за вычетом котай-стрип), убежал в Азию от жены, детей и долгов и до самой смерти писал портреты наркоторговцев и лихорадочные пейзажи Жемчужной реки. Возможно, его картины — единственное, что от нее останется: скорость, с которой Гонконг и его сосед Макао отвоевывают рукотворными островами землю у воды, предполагает, что скоро они засыплют всю дельту и встретятся где-то посередине, слившись в единый мегаполис. Для его названия наверняка используют ту же словотворческую модель, что породила Котай, гибрид Тайпы и колоана. Выйдет какой-нибудь шикарный Гонкао или Маконг — но на пароме туда попасть не получится..

Похожие материалы
Всё инати
Тихоокеанские законы в одном из самых обреченных и счастливых мест на земле
Души, не чаю
Чай, туман и одиночество в самом романтизированном городе Индии
Раджа-дивижн
Личный дворецкий, шампанское и прогулки на слонах по пути из Бомбея в Раджастан
Ями на дорогах
Поездка к аборигенам — прародителям всех полинезийцев — как способ изменить себя