Северная Америка
На дне
Спуститься в Большой Каньон непросто, а выбраться наверх еще сложнее
F0da3fa0dffc7cddc0b4a4f6e629f8e3d54351e0
Роман Грузов
Роман Грузов
журналист
Роман Грузов отправился в Аризону, где спустился в Гранд-Каньон, прошел по его дну вдоль реки Колорадро и встретил Новый год в компании койотов. Роман обнаружил, что из каньона не всегда можно выйти живым, и познакомился с индейцами хопи — изобретателями печального слова koyaanisqatsi.

Спуститься в Большой Каньон непросто, а выбраться наверх еще сложнее. Если сделать ошибку, в Аризоне можно остаться навсегда.

«Духи поднимаются снизу и приходят сюда — так что даже люди из соседних деревень боятся к нам заглядывать», — сказала индианка хопи, тыкая пальцем в грязное окно. Племя хопи известно в мире словом koyaanisqatsi, то есть «неправильная жизнь». Так называется один из главных фильмов о бедах цивилизации — мало кто, правда, помнит, откуда появилось его название. Я, во всяком случае, не пом- нил — просто съехал подальше от неправильной жизни на разбитую дорогу с шоссе, соединяющего Аризону и Юту, и вошел в первый попавшийся дом.

На полу единственной комнаты вперемешку лежали куски антрацита, капуста и ямс. На голых стенах висели качины — куклы шаманов и духов — и черно-белые семейные фотографии, похожие на иллюстрации из энциклопедии. Вся обстановка состояла из грубого стола, серванта с настольными играми, кровати и буржуйки. Под столом играли перемазанные едой и соплями дети.

Грандиозное колорадское плато считается вторым в мире после тибетского, и деревня тоже походила на тибетский поселок: кое-как сложенные постройки, груды мусора, худые, жавшиеся к стенам собаки. В отличие от Тибета здесь были побитые «шевроле» и не было ледяных вершин на горизонте, зато вместо них в самом конце двора землю разрезала гигантская щель. Ширина ее составляла пару десятков километров, а глубина — почти два, и из щели, как уверяла хозяйка, каждый день поднимались во двор духи умерших. Мы вышли из хижины и подошли к краю.

— Бояться тут нечего: духи такие же люди, как и мы, только мертвые, — сказала женщина, вглядываясь в глубину сквозь туман и снег. Внизу проглядывали зиккураты красных скал и желтел обрыв Внутреннего ущелья, в котором пряталась невидимая река. Глядя на неправдоподобную нищету американского поселка, легко можно было вообразить, что внизу лежит совершенно нехоженая местность.

Я как раз собирался вниз — в багажнике был рюкзак с палаткой и теплым спальником, а до самой реки, казалось, можно было добраться за несколько часов — но я уже знал, насколько обманчива эта близость. Испанцы, в XVI веке первыми наткнувшиеся на гигантскую щель, предполагали, что спустятся вниз за несколько часов. Пройдя треть пути за три дня, они повернули назад, не найдя ни воды, ни дороги, ни способов выжить на уходящих вниз склонах. Гранд-Каньон на самом деле не один каньон, а грандиозный лабиринт из пересекающихся оврагов и обрывов, хаос тупиков, ложных тропинок и вертикальных стен.

Скальные формации над долиной

Скальные формации над долиной

Американские пионеры, через триста лет после испанцев сумевшие дойти до дна и выбраться оттуда живыми, объявили себя «первой и, без сомнения, последней группой белых, посетивших местность, самой природой предназначенную остаться непосещаемой и нетронутой». Но и они сели в лужу — сейчас взглянуть на самый большой в мире каньон приезжают пять миллионов туристов в год. Большинство ограничиваются парой снимков с парапета у обрыва, но многие спускаются вниз по тропкам, проложенным индейцами и переоборудованным пионерами и старателями. За тропами следит администрация национального парка. Главная тропа начинается в Гранд-Каньон-Виллидж, сразу за рестораном «Эль-Товар» — вечером того же дня я встречал в нем Новый год.

В ресторане, которому недавно исполнилось сто лет, столовались Рузвельт, Эйнштейн и Эйзенхауэр, но после странного разговора с индианкой ужин в мрачноватом помещении с потемневшими балками, чопорными стариками-официантами и пылающим камином напоминал вечеринку в «Сиянии». На белоснежной скатерти рядом с кровавым стейком лежал 400-страничный том «За краем» — подробнейший разбор всех шестисот с лишним официально зафиксированных в каньоне смертей — издание 16-е, «дополненное». Справочник я купил в информационном центре — там же выяснилось, что места на «Ранчо Фантом», единственной гостинице на дне каньона, нужно было бронировать хотя бы за полгода. Мест для палаток, которые в ущелье разрешается ставить в ограниченном количестве на специально отведенных участках, не было тоже, и мечта пройтись по нехоженым местам рассыпалась на глазах.

После ужина я вышел на улицу и подошел к парапету, с которого, как я только что узнал, 15 сентября 1946 года свалилась позировавшая перед десятком фотографов тридцатитрехлетняя голливудская модель Ди Ди Джонсон. Безостановочно падавший снег делал лес и дорогу вдоль края обрыва такими же белыми, как скатерть в ресторане. На уровне пояса смотровую площадку огораживала стальная труба. Поднырнув, я ухватился за чахлый куст, нагнулся вперед и увидел в свете луны стены пропасти и их ребристые тени. Потом правая нога соскользнула вниз. Обратно я вылетел автоматически, как на пружине, не столько в ужасе от собственной глупости, сколько в недоумении: в любой другой стране на месте одинокой трубы наверняка был бы пусть и закрывающий вид, но непроницаемый для дураков забор. То ли с перепугу, то ли от холода меня била дрожь. К утру высокие плоские кактусы с длинными иглами едва торчали из снега, и температура упала до –18° по Цельсию. Я позвонил в информационный центр — морозы обещали продержаться неделю, желающих пожить в палатках практически не осталось.

Места для палаток распределяют рейнджеры, они же патрулируют тропы, спасают пострадавших и выдают пропуска в каньон. Я записал в специальную форму размер обуви и стоматологические детали, облегчающие опознание тела, купил баллоны для примуса и отправился на интервью, обязательное для всех, кто спускается в каньон в одиночку. Вопросы оказались несложными: маршрут, длина переходов, походный опыт и расчет запасов воды. Все это казалось мне смешным, но и заняло не больше сорока минут. Утром первого января я стоял в новеньких кошках под изображением полумертвого юноши у начала тропы. На картинке была подпись «Вниз можно и не ходить, но подняться обратно придется обязательно».

Небо над Южным утесом

Небо над Южным утесом

Тропа Светлого Ангела — самый распространенный маршрут в каньоне. За день по ней можно спуститься или съехать на муле к Колорадо, переночевать в одном из сложенных из булыжников домиков на «Ранчо Фантом» и на следующий день подняться обратно. Распространенная ошибка — пытаться уложить все в один день — отыгрывается приблизительно шестью смертями в год. Первый зарегистрированный случай — Артур Андерсен 19 лет погиб от теплового удара в июне 1925 года. Летом жара в Аризоне переваливает за 40°С, а раскаленные камни выпаривают из воздуха всю влагу — от жажды внутри каньона туристы погибают значительно чаще, чем из-за рискованных фотосессий на его краю. Но и фотографироваться внутри интереснее — это стало ясно, как только стены ущелья скрыли от глаз ресторан, а хребет полностью экранировал телефонный сигнал.

Спустившись вглубь всего на десяток метров, оказываешься в совершенно новом мире — скрученном, зазубренном и неправдоподобно огромном. Впрочем, сам серпантин представлял собой достаточно широкую и простую парковую дорожку, без перил, но со ступеньками в сложных местах. Меня обогнала вереница вьючных мулов, потом — группа ярко одетых туристов, нелепо болтавшихся в кожаных седлах. На мулах возят вниз продукты для ранчо и увозят обратно мусор. Отличить настоящего хозяина от лентяя на прогулке можно по дождевику и традиционным усам.

Один из ковбоев остановился, чтобы указать мне на местоположение следующего родника — он был далеко внизу, там, где узкая лента тропы пересекала плоское плато, отвесно обрывавшееся во Внутреннее ущелье. Рассчитывая на зимние температуры, я взял на день всего три литра воды (по летним правилам положено иметь девять) — но даже зимний воздух оказался так сух, что я выпил почти половину на первом же привале, в небольшом шалаше с лавкой и телефоном, звонившим только в одно место — в службу спасения.

В этой самой кабине в декабре 1939-го были найдены тела Казимира Пулторака 22 лет и Пола Жардена 17 лет — уже тогда здесь стоял телефон, но замерзшие парни не поняли, как им воспользоваться. Старший погиб, младший отделался ампутацией — в это трудно было поверить, глядя на широкую, истоптанную полукруглыми следами подков тропу, по которой, несмотря на мороз, то и дело проходили то почти ручные олени, то группы японских старушек с трекинговыми палками.

Ближе к вечеру ступеньки вышли к высохшему руслу ручья, устланному блестящим гранитным щебнем. О цивилизации здесь напоминали только железные люки водопроводной системы, заложенной для снабжения водой возрастающих туристических потоков еще в 1920-х, но я думал не о воде, а об общей концепции американского подхода к походам. Она мне не нравилась. Сходить с тропы запрещалось, карабкаться на склоны — тоже, а специальные знаки на стоянках напоминали, что в ущелье категорически нельзя разводить костры, оставлять или закапывать мусор и мочиться вне специально отведенных для этого мест. Не то чтобы я любил оставлять мусор на лесных стоянках — но я привык ночевать в лесу там, где мне нравится, писать там, где приглянется, и — положа руку на сердце — я никогда раньше не складывал окурки в карман. Зато сам каньон был невероятно красив: на закате выщербленные глубокие щели в гранитном ущелье стали розовыми, как Мавзолей, а сами скалы из красноватого благородного камня поднялись, казалось, до самого неба. Уже в сумерках я вышел к десятку живописных домиков с зелеными крышами, разбросанных между деревьями так, чтобы постояльцы не мешали друг другу. В маленьком кафе балагурила шумная компания.

Кемпинг был оборудован мощными железными столами и армейскими патронными ящиками с надписями «Оставьте дикую природу дикой». В них полагалось складывать еду, чтобы ее не растащили койоты. С утра мой сосед, вертолетчик, зарабатывающий экскурсиями над каньоном и спустившийся вниз отпраздновать Новый год, долго расспрашивал, сколько снега выпало наверху. Внизу снега не было вовсе — в каньоне, как на перевернутой горе, чем дальше уходишь от базы, тем теплее становится вокруг. Каньонинг вообще оказался похож на альпинизм наоборот — здесь приходится сперва спускаться вниз, а потом выбираться наверх, то есть самую сложную часть маршрута проходишь, уже окончательно выдохнувшись. Это приводит к закономерным результатам - слишком многочисленным, чтобы перечислять имена, возраст и даты гибели.

Но вертолетчика, который начинал почти каждое предложение со слов «у нас, в вертолетном мире...», осадки интересовали не просто так — его волновала вероятность потопа. Высушенные скалы не впитывают воду и не способны ее задержать — дожди в десятках километрах в сторону могут аукнуться наводнением, стаскивающим вниз огромные осколки скал, и большинство боковых каньонов не вымываются водой по миллиметру в сто лет, а буквально выгрызаются в камне этими короткими, но яростными потоками. В конце концов представитель вертолетного мира посоветовал мне сделать крюк, чтобы хотя бы взглянуть на Фантомный каньон, давший название ранчо. На это требовалось специальное разрешение, но, сгибаясь под тяжестью мусора, который я должен был еще вытащить наверх, я посчитал, что и так выполняю слишком много правил. Фантомный каньон оказался настолько узок, что до терявшихся в облаках стен местами можно было дотронуться, просто расставив руки. Сужаясь, он становился все более сказочным — так же, должно быть, думали и сорокалетние Джон и Патти Марон, зашедшие сюда в сентябре 1997 года под легким моросящим дождиком. Далеко наверху дождь превратился в ливень — но они узнали об этом, только когда вал грязи вперемешку с бревнами и камнями за несколько минут заполнил ущелье на трехметровую высоту и сбил их с ног на том самом месте, где стоял сейчас я. Оба тела нашли через три недели — их вынесло в реку и снесло на армейскими ящиками с надписями: «Оставьте дикую природу дикой» сорок шесть миль вниз по течению.

Следы потопа до сих пор были отчетливо видны на стенах. Мне стало не по себе. Развернувшись, я побрел обратно к ручью — тем же маршрутом, которым несло вниз трупы. Стены «коробочки» — самого узкого участка каньона — сжались, оставив место только для самого ручья: тропа вилась по вырубленной в нескольких метрах над ним полке. На ржавых столбах, массивных, как и все в США, поскрипывала на ветру оборванная проволока старой телефонной линии. Под одним из столбов торчала плашка: «Трансканьонная телефонная линия, Mountain Bells, 1935». Американская основательность бросалась в глаза во всем — и в мостах, и в тропе, закрепленной намертво вбитой в породу арматурой, и в табличках, превращавших дикий пейзаж в музейное хозяйство. Это раздражало, и еще я никак не мог взять в толк — как умудрялись погибать люди в двух шагах от ухоженного прогулочного маршрута?

Следующую ночь я провел один, в кемпинге без железных столов и шумных соседей из Джорджии — хотя и там был биотуалет с табличкой, грозившей судебными исками каждому, кто бросит в него тампон. Утро выдалось пасмурным, и колючая крупа превратилась в настоящую метель, когда я дошел до висящего на витых тросах моста через Колорадо. Белая от пены река яростно билась в гранитных стенах, выбрасывая на редкие пляжи мягчайший песок, в который превращаются исполинские скалы на последнем этапе эрозии.

Рассвет в каньоне

Рассвет в каньоне

Вскоре я очутился в по-настоящему заброшенной местности. Ровная, почти без перепадов тропинка шла по кромке обрыва. По левую руку громоздились красные стены Южного утеса, по правую — обрывались вниз зазубренные гранитные пики. Полдня ушло на обход Большого Рогатого ручья — двухметровой ширины щели, впадающей в невидимую отсюда Колорадо. Для того чтобы обойти все три «рога», надо было подняться туда, где ручьи срывались с вертикальной стены замерзшими ледяными водопадами. Меня подмывало попробовать перепрыгнуть пораньше — это сэкономило бы несколько часов хода. Но ручей прорезал скалы метров на пятьдесят в глубину; внутри казавшейся бездонной щели было очень темно и очень тихо. Вообще, как только я отошел от основной тропы, все вокруг стало тихим, величественным и ужасно огромным — таким большим, что сам я казался себе очень маленьким, как в колоссальном храме. В этой монументальности было что-то жутковатое, легко пояснявшее, почему, сбившись с дороги или оставшись без воды, люди теряли здесь от страха голову, «оказывались не в состоянии принимать рациональные решения», как сухо формулировал заменявший мне путеводитель смертный справочник. Я постоял недолго у осыпающегося края и вернулся обратно к тропе. На мягкой нетронутой земле остался отчетливый след — и я вдруг понял, что первый раз вижу отпечатки подошв не на дорожке. Тропа петляла среди абсолютной красоты каньона, и никому — как в известном рассказе Брэдбери — не приходило в голову сойти с нее даже на метр.

Я наполнил фляги и пообедал на месте, где в августе 1992-го ночевали лейтенант Волт Ясковяк 24 лет и его подружка, тоже военная, Мириам Эпштейн 26 лет. По-видимому, Мириам пыталась перепрыгнуть ручей — или приняла другое нерациональное решение, приведшее к травме черепа. Вместо того чтобы пойти за помощью, Волт остался с ней — оба тела нашли только после того, как их сбило на полкилометра вниз случайной лавиной. Сейчас лагерь ничем не напоминал о трагедии — просто тихая рощица у замерзшего ручейка, оазис в пустыне — должно быть, таким он и казался вначале покойным лейтенантам, проходившим, кстати, курс выживания в Академии ВВС.

орный ландшафт у Ява-Пойнт

орный ландшафт у Ява-Пойнт

К вечеру следующего дня я привык быть в каньоне один. Кончились предупреждающие знаки и удобные ступеньки, переходы стали трудными, и я все чаще натыкался на завалившие тропу камнепады. Я по-прежнему шел в соответствии со своим маршрутом, но теперь я был рад, что кто-то наверху знает, куда я отправился. Каньон позволял каждому рискнуть настолько, насколько он чувствовал себя в силах рискнуть, — и я старался не сходить без нужды с тропы. На этом самом плато в мае 1993-го был обнаружен мертвым Даниель Цезарь 21 года. По расплавленным пуговицам на рубахе удалось установить, что его убил удар молнии, — и, начнись вдруг гроза, я, должно быть, спрятался бы, как велела инструкция, в одну из старинных шахт — хотя до этого в жизни бы не поверил в характерную для каньона статистику превращения людей в громоотводы. В общем, я начал признавать, что здесь погибают не те, кому суждено было умереть, а те, кто совершает глупости, а еще — как ни трудно мне было это признать — те, кто не хочет подчиняться заведенным правилам.

Утром я заметил на тропе одинокий след, показавшийся мне женским, а через несколько часов на горизонте поросшей колючками пустоши действительно появилась одинокая фигурка с оранжевым рюкзаком. Девушка тоже заметила меня и остановилась, чтобы подождать. Мы воткнули в землю палки и сбросили рюкзаки — ее багаж оказался вдвое тяжелей моего.
— Чепуха, — сказала девушка, — из тяжестей у меня только пистолет, да и тот весит меньше, чем твоя камера. Нам полагается заходить в отдаленные районы — чтобы, когда здесь что-нибудь случится, мы прибыли, уже ориентируясь на местности.

Только тут я заметил на ее флисовой куртке рейнджерскую звезду и имя — Бетси Остин. По правилам национального парка мне тоже полагалось прикрепить пропуск с описанием маршрута к видному месту на рюкзаке, но я, разумеется, не помнил, куда я его сунул.
— Не беда, — сказала рейнджер Бетси, — ты, должно быть, Роман Грузов. Мне передавали по рации; в любом случае — тут никого, кроме тебя, нет.
Впервые в жизни я обрадовался тому, что власти знают обо мне больше, чем я мог предположить. Мы посидели еще немного, разделив орехи и шоколад, и я спросил, почему наверху — на смотровой площадке — не построят нормальный забор.
— Люди умирают каждый год, но предусмотреть все случаи невозможно. Уберечь всех и при этом сохранить природу все равно нельзя — хотя выйти живым просто: для этого нужно уважать каньон и понимать, насколько он старше, больше и сильнее тебя. «Респект» — вот ключевое слово. А кроме респекта нужны только хорошие ботинки, вода и понимание того, что ты делаешь.

На далекой вершине нависавшей над нами стены зажглись огоньки поселка. Рейнджерша заторопилась — она хотела до темноты спуститься к реке. Я же заночевал в Инферно — грандиозном скалистом распадке под 800-метровым обрывом Стены Хопи. Поросшая можжевеловым лесом, она охватывала амфитеатр отвесными стенами с зияющими дырами пещер и выглядела зловеще.

Я поставил палатку на огромном черном валуне и смотрел из темного каньона на небо, усыпанное звездами плотно, как в планетарии. Тишина резала слух так, будто я и вправду был на краю света. О том, что вокруг Америка, напоминали только самолеты, казавшиеся снизу чем-то потусторонним. Они пересекали узкий видимый участок неба мгновенно, как падающие звезды. Спустя минуту ущелье заполнял глухой рокот, а с обрывов летели, постукивая, мелкие камни. Кроме них, вокруг не было ничего человеческого — ни следов, ни граффити на скалах, ни пакетов, которые ветер приносит даже туда, где никогда не бывал человек.

По тропе бесшумно прошел койот, с ненавистью покосившийся на меня и на ящик, не позволявший дикой жизни приучаться к человеческой пище. Без костра было холодно. Я забрался в мешок и решил, что даже если жесткие правила и многочисленные жертвы — единственный способ сохранить хоть немного дикости в koyaanisqatsi, дело все равно того стоит.

Похожие материалы
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света
Горячие головы
Повстанцы, межклановые столкновения и охотники за человеческими головами
Ледник на обочине
Белые медведи, жевательный табак, заброшенная Пирамида и бесконечный полярный день
Конечная эстансия
Ледники, пингвины и близость Антарктиды в самой южной точке Южной Америки