Полинезия
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света
0d9aec0afd23eda085822a7b37f857ad2cc7f3c3
Михаил Казиник
Михаил Казиник
Журналист

Тридцать три атолла, из которых состоит тихоокеанское государство Кирибати, вытянулись на четыре тысячи километров вдоль экватора и со стороны представляются раем: мягкий тропический климат, изобилие рыбы, нетронутая туризмом культура, внимательная власть и полное отсутствие промышленного производства. единственный способ понять, почему большинство местных жителей считают свое государство адом на земле, — это отправиться туда.

Среди звезд нет луны. «Доброй ночи», — говорит она, и я вздрагиваю, потому что она говорит это по-русски. На часах девять, темно. Это мой третий день на острове Рождества, но я все еще не видел луны. Со стороны лагуны дует ветер. на веранде никого нет. Подвешенная под потолком лампа пульсирует, как сердце. Hа холодном песке я стою босиком — и она тоже. Завтра ее здесь не будет. Бетонный корабль уже в Лондоне, хотя правильно говорить«Ронтон». Он встал на якорь в полукилометре от берега еще вчера, и вместе со всеми она ходила его встречать. Волны мешали кораблю подойти ближе, и к берегу отправилась резиновая лодка с навесным мотором. Завтра утром эта лодка заберет ее и всех остальных на бетонный корабль, и они поплывут дальше. мотель опустеет. Я останусь здесь. «Доброй ночи», — говорит она и осторожно улыбается — так, как пробуют ногой лед. Она знает пять или десять русских слов, не больше. «Это немного старомодно, — говорю я. — Сейчас мы говорим «спокойной ночи». «Но мне нравится этот старомодный стиль, — говорит она. — Доброй ночи». По холодному песку я иду в сторону берега. Из десятка домов, протянувшихся от берега к дороге, свет горит лишь в одном, хотя мотель опустеет только завтра. Но мне не нравится это слово — «мотель».

Раз в неделю самолет, следующий по маршруту Гавайи — Фиджи, садится на острове рождества, и из него выходят американцы — двое или трое. На них надеты жилеты с накладными карманами, и они много говорят про блесны, лодки и рыб, которые водятся в лагуне. С тех пор как девять лет назад появились регулярные рейсы на остров рождества, те немногие, кто прилетает сюда, прилетают рыбачить. Слово «мотель», как и сам мотель, рассчитано на них. Они вытаскивают из воды упрямых рыб и делают однообразные фотографии: лазоревое небо, бирюзовая вода и серебристая рыба, растянутая в руках, как гармонь. Такие фотографии висят в мотеле повсюду.

Запуск парусных моделей

Запуск парусных моделей

Три дня назад, когда ранним утром я вышел из самолета, управляющий мотеля приехал к дощатому зданию аэропорта на старом грузовике. Кроме меня вышли только несколько и-кирибас. «Ты ищешь, где остановиться? — спросил он. — Где твои снасти?» «Я просто путешествую», — сказал я, и на его лице появилась растерянность. «Ты уверен, что это тот остров Рождества, который тебе нужен?» Он улыбался, но не шутил, потому что в мире действительно два острова Рождества. Один находится в Индийском океане, принадлежит австралии и известен гигантской колонией красных крабов и развитым экотуризмом. Второй находится в Тихом океане, принадлежит Кирибати и помимо рыбалки известен испытаниями водородных бомб. Я знаю это, и я здесь.

Управляющий удивленно пожал мне руку. Я швырнул рюкзак в кузов и сел в кабину. Воздух был пыльным и теплым, как старое одеяло. Грузовик ехал в сторону Бананы. «Наш мотель находится в Табвакеа, — сказал управляющий, — но я должен заехать в Банану. Ты католик или протестант?»

Это был важный вопрос. Несколько часов назад, когда я вылетал с Фиджи, девушка на пограничном контроле долго не выпускала из рук мой паспорт. Она уже поставила в него выездной штамп от 25 декабря, а потом вдруг спросила, куда я лечу. «Это такое счастье — встретить рождество на острове Рождества. Ты католик или протестант?» У нее было хорошее настроение, и она улыбалась. «Ты католик или протестант?» — спросил управляющий, но я молчал. Грузовик въехал в Банану и остановился у манеабы. «Католическая служба пройдет в Лондоне, — сказал управляющий, — а протестанты соберутся здесь». Он должен был присмотреть за последними приготовлениями, и вместе мы вышли из машины. На часах было около восьми утра. Женщины мели в манеабе пол, и воздух искрился от поднятой пыли.

«Кирибати начинается с манеабы». Несколько недель назад, еще в Москве, я прочитал эту глупую фразу в какой-то книге. В той же книге было написано, что в антропологии такие постройки называют длинными домами: единое помещение без стен и высокие столбы, которые держат двускатную крышу. Это глупая фраза, но Кирибати действительно начинается с манеабы, потому что с манеабы начинается постройка деревни, в манеабе держат деревенский совет и в манеабе собираются по праздникам. Манеаба есть даже в Лондоне, хотя на рождественскую службу католики Лондона соберутся в церкви. Так сказал управляющий мотеля.

Разговаривая со мной, он произносил «Лондон», хотя в алфавите и-кирибас всего 13 букв, и среди них нет ни L, ни D. На многих современных картах острова Рождества Лондон обозначен как Ронтон, но когда преподобный Эмманюэль Ружье давал имена главным поселениям острова, он не знал, что так будет.

У острова Рождества короткая история. В 1537 году его обнаружили испанцы, он был необитаем, непригоден для жизни, и до 24 декабря 1777-го, когда на остров высадился Джеймс Кук, оставался безымянным и никого не интересовал. Кук встретил на острове Рождество, дал острову имя, но только в конце XIX века англичане решили основать здесь кокосовую плантацию. Они завезли сотни рабочих с Гавайев и Таити, а в начале XX века засуха уничтожила все пальмовые деревья и остров опустел.

Все изменилось, когда французский священник Эмманюэль Ружье взял остров рождества у англичан в аренду. Ружье был известен тем, что занимался контрабандой алкоголя и укрывал беглых заключенных, но он был велеречив, и у него были большие планы. Регистрируя в 1912 году свое предприятие, Ружье записал: «Намерение мое — населить остров сей людьми всех наций и цветов кожи». Уже через год руками людей всех наций и цветов кожи Ружье посадил на острове миллион пальм. Одно пальмовое дерево приносило в то время один доллар в год, и, вероятно, Ружье хотел стать миллионером. Он основал виллу Париж, деревню Лондон и провозгласил себя королем. У него была серьезная борода и жестокие скулы, но в 1932-м ружье умер. Вилла Париж разрушилась, и люди снова покинули остров.

Автомобильный номер из старой покрышки

Автомобильный номер из старой покрышки

В 1941-м, пытаясь удержать территорию, англичане завезли на остров сотни и-кирибас с далекого атолла Тарава. Им были нужны рабочие руки, и кроткие и-кирибас, чья родина осталась в 4000 километрах к западу, представлялись хорошим решением. Лондон стал Ронтоном, а потом на остров прибыли американские солдаты. Они должны были защитить его от высадки японцев, но война обошла остров, и солдатам было скучно. Из пулеметов они расстреливали заплывавших в лагуну акул, а небольшую деревню в двадцати километрах от Лондона назвали Банана. Имя Табвакеа появилось потом, когда, получив в 1979 году независимость от Британии, и-кирибас осознали, что могут сами давать имена своим деревням. Потом в Табвакеа появился мотель, хотя на всем острове до сих пор не наберется и полусотни машин. Вот и все.

В мотеле все спят, и свет горит только в одном окне. В этом доме остановился Джон, и в первый же вечер он позвал меня в гости. Весь стол в его комнате был завален самодельными блеснами, хотя когда-то Джон ничего не знал ни про блесны, ни про рыбалку, ни про остров рождества. Это было давно — до того как в катастрофе погибла вся его семья. Когда это случилось, Джон хотел покончить жизнь самоубийством, но почему-то не смог. Он уехал в Латинскую америку, а потом, в шестьдесят два, впервые оказался на острове Рождества — с удочкой и блеснами. Сейчас, в семьдесят, Джон прилетел сюда в шестой раз, и у него несколько коробок блесен.

«Посмотри на этих людей, — сказал Джон. — У них нет дома. Их родина там, через океан, но даже там они уже никогда не почувствуют себя на своей земле. Я такой же, понимаешь?» Нужно было что-то сказать, но я просто сидел за столом и перебирал снасти. «Зачем вам столько блесен?» — спросил я. «Знаешь, что такое быть старым? — сказал Джон. — Становишься сентиментальным. Несколько лет назад я понял, что не могу больше убивать рыб. Я понял, что удить рыбу — это как привязывать к веревке хлеб, ловить и убивать птиц». Я вертел блесны в руках, перекладывая из коробки в коробку. «Я больше не убиваю рыб. Я просто вытаскиваю ее из воды, перекусываю пассатижами крючок, чтобы не ранить рыбу еще больше, и отпускаю. Они помогают мне жить, понимаешь? Они спасают меня от ужаса быть живым, и я не имею права убивать их».

Свет горит только в его окне, хотя мотель полон. Со стороны лагуны, подгоняемый ветром, я иду по холодному песку. Почему-то я знаю, что пройдет минута или две — и дверь откроется, а Джон выйдет на порог. Я хочу, чтобы так было, и дверь открывается. Джон вглядывается в темноту, и ветер треплет его рубаху, как флаг. «Не спится? — спрашивает Джон. — как твои друзья?»

Он знает про бетонный корабль, потому что именно он рассказал мне, что пятьдесят лет назад, когда мир был увлечен нестандартным применением бетона, таких кораблей было много. Он знает про бетонный корабль, и он знает, что завтра бетонный корабль заберет отсюда ее и всех остальных.

Окрестности Лондона

Окрестности Лондона

Этим утром мы были в тюрьме. Глядя на нас, заключенные улыбались. Их было шестнадцать или семнадцать, и посередине тюремного двора, однообразно скрестив ноги, они сидели под навесом на куске грязного полиэтилена. Слева за невысоким забором бегали дети. Их голоса были простыми и звонкими. Они замирали на секунду в распахнутой калитке, которая никогда не закрывалась, и бежали дальше.

Из всех заключенных по-английски говорил только один. Он был большой и веселый, и в его улыбке было раскаяние и немного беспечности. Ему дали шесть лет за воровство или что-то вроде того. «Мы так долго ждали этого момента, — сказал он мне. — Здесь, в тюрьме, у нас даже нет Библии. Вы ведь привезли Библию?» «Я не из группы, — сказал я. — Они просто позвали меня с собой». Он кивнул и вместе со всеми заключенными сел на кусок грязного полиэтилена. Я сел на циновку, где уже сидела она, а еще Алекс, Брендан, Габриэла, Мария, Раймон, Хельга, Хенна и Шерман.

Когда вечером самого первого дня я вошел в столовую, они молились, взявшись за руки, а Джон молча ел рис. Это была самая простая молитва, но в глазах Джона было усталое раздражение. Он не любил миссионеров, и пару часов назад мы с ним говорили об этом. «Они бьют в один и тот же барабан уже сотни лет, — сказал Джон, — и я ненавижу это». Он молча ел рис, а Габриэла, руководитель группы, рассказывала мне о том, почему они здесь и почему здесь она. Ей было 26, и у себя дома, в Голландии, она работала в тюрьме, в медицинском блоке. Потом услышала голос Господа. Она улыбалась, рассказывая, как несколько лет назад, в украинском городке зашла в церковь и молилась вместе с местными старухами, а те обнимали ее и благословляли на языке, которого она не знала.

Здесь, на острове Рождества, Габриэла возглавляла группу молодых христиан из разных стран, и в рамках миссионерской программы они прилетели на остров месяц назад. С песнями, псалмами и проповедями они выступали в церквях и манеабах, и почти все вокруг знали их по именам. Обратного билета не было ни у кого. С Гавайев за ними должен был приплыть корабль, и на нем вместе с медиками и строителями они должны были продолжить миссию на других микронезийских островах. Но перед тем как покинуть остров Рождества, они хотели выступить в тюрьме, и тюремное начальство было не против. «Ты можешь пойти с нами», — сказала Габриэла тем утром.

Однообразно скрестив ноги, шестнадцать или семнадцать заключенных сидели напротив нас и напряженно вслушивались в имена, которые слышали впервые в жизни. По очереди мы вставали с плетеной циновки и называли свое имя и возраст. После Раймона встала она. «Меня зовут Аврора, и мне двадцать лет». В руках у нее была Библия и гитара. У всех в руках были псалмы.

Колония черных глупых крачек (лат. Anous minutus) на острове Кука вблизи острова Рождества

Колония черных глупых крачек (лат. Anous minutus) на острове Кука вблизи острова Рождества

С плетеной циновки снова поднялся Раймон. Он был из Норвегии, и в его голосе была уверенность и холод. Он бил в тот же барабан, в какой били его предшественники. «Вас считают грешниками, но вы не грешники, потому что иисус искупил все ваши грехи». Он говорил долго и строго. Слова отлетали от него, как чешуя от рыбы. Переводчик запаздывал и, кажется, переводил не все. Потом Раймон сел. В распахнутой калитке замерли дети. Они смотрели, как Аврора берет в руки гитару и как все встают с плетеной циновки, образуя хор. Я знал, что сейчас будет. Я даже знал слова. Я даже мог встать и петь, но я сидел на плетеной циновке и смотрел на нее. «Царь царей, — пела Аврора, и все пели вместе с ней, — Господь господствующих, славься, аллилуйя». Ее голос был простым и звонким. кто-то из заключенных улыбался, кто-то сидел, опустив голову, кто-то плакал, кто-то скучал. Так бывает всегда.

Потом мы вернулись в мотель. Было жарко. Аврора сидела на веранде, и я тоже. Вечером всех нас ждали в Банане на прощальный ужин, и несколько девушек попросили Аврору записать для них аккорды и тексты песен. Перед ней лежали гитара и стопка бумаги. «Тебе кажутся красивыми их женщины?» — спросила она. Это было неожиданно, и я не знал, что сказать. «Ты замечала, что у них очень большое расстояние между бровями и ресницами?» — сказал я. Вчера все вместе мы были в Лондоне. Там, в манеабе рядом с католической церковью, проходил конкурс традиционных танцев, и чтобы не смотреть на тела танцующих девушек, я смотрел им в глаза. «Ты замечала?» Аврора улыбалась. «Особенно, когда они закрывают их, — сказала она. — как у Гогена, да?»

Потом ее лицо сделалось серьезным. «Знаешь, несколько дней назад, там, в Лондоне, я познакомилась с одной девушкой. Ей было меньше тридцати, но она выглядела на сорок пять. Она плакала и рассказывала мне то, чего не может рассказать здесь никому. Она поняла, что больше не может жить здесь, в этих условиях. Она хотела покончить с собой, но так и не решилась, потому что поняла, что дети без нее не смогут». Я молчал. «Она ждет, когда вырастут дети, — сказала аврора. — Просто ждет». Я знал о большом количестве самоубийств на острове Рождества, но не знал, что сказать. «Пока не проживешь здесь какое-то время, это кажется таким удивительным, да? — сказала Аврора. — Океан, пальмы, солнце — и девушка, которая хочет себя убить». Она замолчала. Ей действительно надо было подготовить несколько песен для женщин из Бананы, и она взяла в руки гитару, чтобы вспомнить слова. «Когда мы прибудем в бесконечность, — пела Аврора, — смерть станет лишь воспоминанием. Мне кажется, я уже видела Твое лицо, и оно прекрасно». Чтобы не смотреть на нее, я смотрел на ее руки.

Орнитологический заповед- ник Моту-Табу на одноименном острове

Орнитологический заповед- ник Моту-Табу на одноименном острове

Вот и все. Неважно, что было тем вечером в Банане. Важно, что девушки из Бананы получили аккорды и тексты песен. Когда все вместе мы ехали назад, было уже темно. Среди звезд не было луны, и где-то там, в темноте, качался на черной воде бетонный корабль. В руках Аврора держала укулеле.

Грузовик трясся на разбитой дороге. Все сидели на жестких деревянных скамьях, засыпая на холодном ветру. Во рту был вкус коралловой пыли. В темноте — мягко, как паутина, — она ложилась на руки, напоминая о том, что нет никакого острова Рождества, потому что остров Рождества — это самый большой в мире атолл. Умирая, миллионы поколений кораллов превращались в безжизненную серую породу, на которой не растет ничего, кроме пальм и панданов. Кораллам потребовались тысячи лет, чтобы сформировать в океане мертвую плоскую плиту. Людям хватило нескольких столетий, чтобы понять, что жить здесь нельзя, и всего пара десятков лет, чтобы убедиться, что атолл медленно уходит под воду. Кто-то в Лондоне сказал мне: «Нам проще надеяться на милость Господа, чем принять неизбежность гнева природы», — и я уже никогда не смогу избавиться от этих слов. От этих слов и от того, что рассказала Аврора. «Совсем недавно на острове повесился мальчик, — сказала она. — Ему было восемь лет, понимаешь? Восемь». Эту историю она услышала от женщин в церкви, но я не стал расспрашивать о подробностях. Я просто еще раз говорю это: восемь.

Совсем скоро мы простимся. Грузовик трясется на разбитой дороге, и все спят в кузове на холодном ветру. Среди звезд нет луны. В руках у Авроры укулеле. Она поет, и на всем острове Рождества только я слышу ее голос. «Все будет хорошо, — поет Аврора, — все на свете будет хорошо». Но я не уверен в этом. Я в этом не уверен.

・・・

Перемотка, пауза, перемотка, пуск.

Озноб дробью бьет тело. На столе лежит Библия. Кондиционер дышит тяжело, как астматик. Красным цветком замерзает сердце. Здесь, в Южной Тараве, на родине и-кирибас, в четырех тысячах километров от острова Рождества, миссионеры действуют активно — и Библия лежит в каждом мотеле. На улице шумит ветер. Он путается в листьях растущих под окном панданов и передразнивает ее голос. «Меня зовут Аврора, и мне двадцать лет», — говорит он, и мне страшно. «Растворись и исчезни, — говорю я, — растворись и исчезни, растворись и исчезни». Озноб сменяется жаром, и темнота обнимает меня, удушливая и густая.

Вчера в Северной Тараве, недалеко от деревни Абаокоро, я разбился на мотоцикле. Шел дождь. По размытым колеям текла вода. Я ехал через плантацию пальм, когда колесо попало в илистый песок и мотоцикл повело вбок. Я пытался удержать его, но не смог. Всем весом он упал на меня, и раскаленный двигатель сжег мне ногу. Когда кто-то вытащил меня, я все еще мог стоять и ходить. Все спрашивали, нужна ли мне помощь, но я сел на мотоцикл и поехал в Абаокоро. Я взял мотоцикл у Тома, мэра Северной Таравы, и я обещал ему вернуться до темноты.

Бар в порту Бесо, Южная Тарава

Бар в порту Бесо, Южная Тарава

Тем утром Том сам подошел ко мне и пожал руку. На нем были черные шорты и белая футболка. «Ты просто обязан увидеть наш атолл», — сказал он, и я кивнул. Здесь, в Северной Тараве, отделенной от Южной несколькими узкими проливами, не было ни асфальтированных дорог, ни машин, и Том предложил взять его мотоцикл. Он сказал, чтобы я возвращался до темноты, потому что вечером старейшины деревни должны были собраться в манеабе. «Они будут приветствовать народных представителей, которые сегодня вступают в должность. Ты наш друг, и мы хотим, чтобы ты тоже пришел».

Я кивнул, сел на мотоцикл и за час добрался до дальней точки атолла. Я стоял и смотрел, как синие волны разбиваются о серые коралловые плиты и как мелькают между волн птицы. Ветер подхватывал их и нес, как обрывки газет. Потом на бензобак упали первые капли дождя. Наверное, в этот момент надо было ехать обратно, но я стоял и думал о шестнадцати миллионах мертвых птиц.

Неделю назад, еще на острове Рождества, мы говорили об этом с Альберто. Как и все, он прилетел на остров Рождества с Гавайев, но у него не было жилета с накладными карманами, и он ничего не смыслил в рыбалке. Совсем недавно, оставив пост директора школы в маленьком городке на севере Италии, он вышел на пенсию и решил совершить путешествие всей жизни. На пути из США в Океанию никто не выходит из самолета на острове Рождества, но он вышел. На разбитом красном мотороллере он ездил по всему острову и подолгу разговаривал со всеми, кого встречал.

Я не уверен, что птиц было шестнадцать миллионов, но они погибли, потому что ослепли. С 1957 по 1958 год англичане провели на острове Рождества шесть термоядерных взрывов, и самый мощный пришелся на 28 апреля 1958-го. Он попал во все учебники истории как наиболее успешная демонстрация британского оружия, а в 1991 году Кеннет МакГинли, один из участников испытаний, опубликовал книгу «Никакого риска». Он был злым и неудобным, и то, о чем он писал, совершенно не интересовало одних и очень раздражало других. «Когда мы увидели вспышку, — писал МакГинли, — я мог смотреть сквозь свои руки. Я увидел свои вены, я увидел свою кровь, и я увидел свои кости. Но самое страшное — я увидел свою плоть». Он писал о том, как, ослепленные вспышкой, с неба падали тысячи птиц. У них были выжжены глаза, но они были еще живы. Они плавали по воде, как обрывки газет, и люди добивали их, потому что никак не могли им помочь. МакГинли писал о тысячах, а потом кто-то из орнитологов написал о шестнадцати миллионах, потому что помимо хорошей рыбалки остров Рождества известен еще и самой большой в мире концентрацией морских птиц.

Но МакГинли не интересовали птицы, его интересовали люди. Он вспоминал историю фиджийского солдата, служившего вместе с ним. «Это был большой человек, — писал МакГинли, — бесстрашный. В день взрыва его нашли на берегу. Кругом лежали птицы, уже мертвые и еще живые. Фиджиец пытался запихнуть себе в горло кусок коралла. Он был не в себе. «Заберите меня отсюда, — кричал он, — пожалуйста, отправьте меня домой». Он был бесстрашный и большой. МакГинли был злой и неудобный. На английском «Амазоне» его книга стоит 1 пенс, потому что никто не хочет читать про мертвых птиц. Но Альберто был одержим идеей путешествия всей жизни. Он хотел увидеть остров Рождества — и он хотел узнать об острове все. Я стоял и думал о нем и о шестнадцати миллионах птиц, а потом сел на мотоцикл и под проливным дождем поехал обратно.

Когда я вернулся в Абаокоро, Том долго качал головой. Он не знал, что делать. Как и я, он старался не смотреть на мою ногу. Опираясь на его плечо, я дошел до манеабы и сел на плетеную циновку. Я чувствовал подступающий озноб и старался думать о чем-то теплом. В центре манеабы женщины выстраивали подносы с едой, и один из них был предназначен мне. Рядом со мной сидел школьный учитель. Он был веселый и старый. Он долго расспрашивал меня о том, как мы живем в России, и его удивляло все — снег, метро, город. Он спрашивал, как мы одеваемся в мороз, и, кажется, не верил, но в этот момент кто-то хлопнул в ладоши — и началась церемония. Перед народными представителями танцевали девушки, и на их головах были венки из листьев пандана. В танце они подходили к сидящим мужчинам, снимали с себя венки и надевали на мужчин. Мужчины вставали и танцевали вместе с девушками, и на моей голове тоже был венок, но я уже не мог встать.

Завтрак в гостевом доме в деревне Абаокоро, Северная Тарава

Завтрак в гостевом доме в деревне Абаокоро, Северная Тарава

Следующим утром я вернулся в Южную Тараву, правда, я плохо помню как. Здесь были и асфальтированные дороги, и машины, но здесь не было ни одной аптеки. Кто-то отвез меня в пыльный фельдшерский пункт. На стенах висели плакаты, рассказывающие о том, как жить с туберкулезом и как лечить проказу. В перенаселенной Тараве, медленно погружающейся под воду, и то и другое — серьезная проблема, и плакаты были простыми, как смерть. Медсестра накладывала мне на ногу бинты и рассказывала о том, как в 2011 году Южную Тараву посетил генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун и как потом, выступая по всему миру, он призывал спасти атолл, но его призывов никто не услышал. Закончив, медсестра сказала, что больше ничего не может для меня сделать. Она знала, что через три дня у меня самолет на Фиджи, где есть больницы, аптеки и частные врачи, и это успокаивало нас обоих. Потом кто-то отвез меня в мотель, но этого я уже не помню.

Я помню, как вчера, в манеабе, после того как девушки закончили свой танец, мужчины по очереди вставали и произносили приветственные речи. В какой-то момент учитель тронул мое плечо. «Мы хотим, чтобы ты рассказал про себя и свою страну, — сказал он. — Не вставай». Я чувствовал, как путаются в голове слова, но я должен был что-то сказать — про свою страну и себя.

«Я полон ненависти к тем, кто окружает меня там, дома. Я ненавижу этих мальчиков-щелкунчиков и этих девочек-снежных-королев, которые несут себя через жизнь, как хрупкую хрустальную вещь. Которые рождаются и умирают среди мертвецов. Которые просыпаются и сразу принимают снотворное. Которые никогда не бывают там, где их не ждут. Которые избавляются от ужаса быть человеком при помощи ароматов кофе. Которые мечтают о странах на другой стороне света и больше всего на свете боятся узнать, какие эти страны на самом деле. Которые не замечают жизни, несущейся в их сторону на автомобиле с пылающими колесами».

Но, конечно, я не говорю этого. У меня сильный жар, и в моей голове рождаются и сразу умирают глупые, злые мысли. Озноб дробью бьет тело. С венком из листьев пандана на голове, в центре манеабы, прислонившись спиной к опорному столбу, я сижу и не знаю, что сказать. Я пока не думал о том, чтобы покончить жизнь самоубийством, я до сих пор не услышал голос Господа, и я все еще не совершил путешествия всей жизни. Но как и все, кого я встретил на острове Рождества, я жду, что что-то вот-вот изменится. Например жизнь. «Меня зовут Михаил, и мне тридцать четыре», — говорю я. Но я не знаю, как дальше.

Похожие материалы
Горячие головы
Повстанцы, межклановые столкновения и охотники за человеческими головами
Ледник на обочине
Белые медведи, жевательный табак, заброшенная Пирамида и бесконечный полярный день
Дальний восторг
Японские черепки, айны и «Дагестан — сила» в самой восточной точке России
Город-герой
Калифорнийский Супермен и бэтмены-попрошайки против трансформеров и Hello Kitty