Африка
Пост сдал
Дорога до Лалибелы и самая удивительная пасхальная служба в мире.
E6df362e89b804a2f90d668938df8b55bad4fc1b
Илья Стогов
Илья Стогов
писатель

Чтобы добраться до скальных церквей Эфиопии, нужны терпение и даже смелость, но тот, кто сумеет пересечь горы, отделяющие Лалибелу от Аддис-Абебы, увидит самую удивительную пасхальную службу в мире.

Пасхальная служба в Лалибельском монастыре выглядела что надо. Огромный вырубленный в скале храм, полная темнота и сотни одетых в белое негров. Чтобы поучаствовать в празднике, паломники приезжали сюда со всей Эфиопии. Я стоял, зажатый в толпе, и пытался все это сфотографировать. Фотовспышка освещала темный храм, будто молния. Окружающие косились в мою сторону. Никто ничего не говорил, но шанс, что за оскорбление местных религиозных традиций мне расколют камеру, а заодно и расквасят нос, безусловно, имелся.

До Лалибелы я добирался самолетом. И это был, наверное, самый странный перелет из всех, что я видел. С транспортом в Эфиопии большие проблемы. Железных дорог, считай, нет. Обычных, асфальтированных, тоже не много. Автобусы переполнены. Билет на самолет купить сложно. Единственный вид такси в больших городах — выкрашенные в густой синий цвет советские «копейки». Некоторые явно старше меня. На приборном щитке ни единого работающего датчика, зато целый иконостас эфиопских святых. Думаю, только благодаря их заступничеству машины еще передвигают колеса.

Сперва я хотел поехать в Лалибелу наземным транспортом. Мне казалось, что так можно будет совместить приятное с полезным. Стану смотреть на Африку через окно, поболтаю с попутчиками, попробую, чем кормят в придорожных кафешках. Путеводитель уверял, что из эфиопской столицы до Лалибелы от силы километров шестьсот. Меньше, чем от Петербурга до Москвы. Я купил билет на рейсовый автобус и поехал.

Сам автобус был старым и, возможно, тоже советским. Подробнее сказать не возьмусь, потому что жизнь обошлась с автобусом ох как немилосердно. Хозяева выломали из салона кресла и взамен поставили рядом низенькие деревянные скамеечки. Вместимость салона увеличилась втрое. Мне как белому уступили место неподалеку от водителя, да только проку от этого было немного. Солнце палило, пыль стояла столбом, автобус дребезжал всеми возможными сочленениями, но упрямо пер на север, а в салоне потели, прижимаясь друг к дружке, сто двадцать бобов марли и я.

Эфиопы были веселыми ребятами. Всю дорогу они на полной громкости слушали музыку из мобильных телефонов, пели песни, хлопали в ладоши, жевали сахарный тростник и подмигивали мне. На остановках пассажиры гурьбой высыпали наружу и тут же все вместе стягивали штаны и садились какать прямо вдоль обочины. Причем музыку в мобильных телефонах не выключали даже в эти моменты. Ни на что другое, кроме как слушать музыку, телефоны не годились: сотовой связи на большей части Африки все равно нет. Зато музыку можно слушать на полную громкость.

Слева – женщины обходят во время пасхальной службы скальный храм Бетэ-Медхане; справа – ожидание пасхальной службы в Лалибеле

Слева – женщины обходят во время пасхальной службы скальный храм Бетэ-Медхане; справа – ожидание пасхальной службы в Лалибеле

Сколько все это может продолжаться? — мучился я. Опереться хоть на что-то спиной было невозможно. Вытянуть ноги тоже. Даже если ехать очень медленно и перекусывать по пути, то дорога из Петербурга в Москву занимает от силы десять часов. Здесь пусть она занимает двенадцать... ну четырнадцать... я выглядывал в окно и не мог дождаться: ну когда же этот кошмар кончится?

Шестнадцать часов спустя автобус въехал в город Бахр-Дар. Сверившись с картой, я обнаружил, что проехали мы от силы две трети пути. И в Лалибеле будем, бог даст, лишь к утру. Плюясь и чертыхаясь, я вылез из автобуса и решил, что остаток пути проделаю на самолете. А если не получится, то умру прямо здесь. Но дальше в этом автобусе не поеду — это точно.

Утром я побродил по Бахр-Дару. Городок оказался довольно милым. Озеро с бегемотами, приятные бары на берегу, тощие эфиопки хватают за руки, зовут попить кофейку. И билет на самолет я купил, считай, без особых затруднений. Да вот только самолеты в Эфиопии, как оказалось, не сильно отличались от автобусов.

В аэропорт я прибыл, как и положено, за полтора часа до вылета. Прошел регистрацию, получил посадочный талон. Дядька в форме внимательно прощупал мои карманы и осмотрел ручную кладь. Симпатичная сотрудница аэропорта сказала, что с минуты на минуту начнется посадка. После чего и дядька, и сотрудница просто забыли о пассажирах и ушли заниматься своими делами.

Стоять становилось невыносимо. Я попытался выяснить, что происходит? Мне было отвечено, что все о’кей. Скоро полетим.

— Мы должны были вылететь почти час назад.

— У нас небольшие технические проблемы.

— В чем они состоят? Что-то с самолетом?

— Нет-нет. Не переживайте. С самолетом все нормально.

— А с чем не нормально?

— Ну, если честно, мы не можем найти человека, который должен отпереть вот эту дверь. Он и сам куда-то провалился, и ключ с собой уволок.

Потом человек с ключом все же отыскался. Он пришел, жутко воняя жженой травой, и тут же принялся тереть опухшие глаза и тоненько хихикать. Я присмотрелся к парню внимательнее. Сомнений в том, чем именно он занимался, не возникало. Про себя я подумал, что хорошо бы занимался он этим не в компании нашего пилота.

Пока мы пешком шли по летному полю к самолету, я успел заметить прямо на взлетной полосе труп какого-то небольшого животного. Кем погибший был при жизни, понять мне не удалось: по бетону его раскатало довольно серьезно.

Стюардесса проводила пассажиров только до входа в самолет, а дальше не пошла. Ограничилась пожеланием типа «располагайтесь, счастливого полета» и вернулась в кондиционированное здание аэропорта. Никаких излишеств вроде инструктажа по технике безопасности («Пристегните ремни, обратите внимание на аварийные выходы, спасательные жилеты находятся под вашим креслом») тут тоже не было. Пассажиры просто расселись на свободные места, а еще через десять минут пришли двое летчиков, поплотнее захлопнули за собой дверь самолетика — и мы полетели.

От салона кабина пилотов отгорожена не была. То есть вообще. Я сидел в самом носу, и мне было прекрасно видно: на приборном щитке самолета имелись те же самые иконки с лицами эфиопских святых, что и у местных таксистов. Оптимизма это не прибавляло. Самолетик разгонялся все сильнее, и по мере того как скорость увеличивалась, все незакрепленные предметы в салоне начали хаотично двигаться. Хлопали крышки столиков, дребезжала пластиковая обшивка, подпрыгивали стоящие в проходах сумки.

Помимо меня этим же рейсом летела группка каких-то итальянских теток. Сперва они пробовали смеяться и пальцами показывали на свой трясущийся в эпилептическом припадке багаж. Но когда мы наконец набрали высоту и турбулентность взялась за самолетик всерьез, смех как-то сам собой прекратился. Через иллюминатор мне были видны крылья самолета с пропеллерами. В их сторону я старался не смотреть. Мне не хотелось видеть, как из пропеллеров посыплются гайки.

Полет продолжался недолго, минут сорок. После этого мы все-таки приземлились в аэропорту Лалибелы. Этот факт показался мне удивительным. Я накинул рюкзак на плечо и почувствовал: футболка сзади такая мокрая, что можно выжимать. Послезавтра мне предстояло еще и как-то выбираться отсюда, но пока что думать об этом я был не в состоянии.

Лалибела — главная достопримечательность Эфиопии. Что-то вроде африканского Версаля или Тадж-Махала. Проблема в том, что сами туристы об этой достопримечательности слыхом не слыхивали. Путеводители называют Лалибелу восьмым чудом света и захлебываются от восторга, но посмотреть на чудо едут все равно единицы.

Сегодня Лалибела — крошечный поселок в восемь тысяч человек населения. А когда-то на этом месте располагался крупнейший город Черной Африки. Древняя и священная эфиопская столица. Каждый из лалибельских царей, взойдя на трон, тут же приказывал вырубить в скале еще одну церковь. Со временем в скалах вырос целый каменный город: гроты, подземные святилища, крутые лестницы, окошки-бойницы, клаустрофобические проходики и огромные залы для молящихся.

Всего скальных храмов одиннадцать. Стены храма Мар-Ливанос вырублены из фосфоресцирующего камня и, говорят, светятся по ночам. В храме Бетэ-Гиргис монахи показывают запертую на семь ключей могилу Адама. Внутри храма Медхани-Алем есть каменная плита, на которой высечена дата начала Страшного суда. К сожалению, семьсот лет назад плиту укрыли бархатным покрывалом, и с тех пор под него никто не заглядывал.

Священники в храме Бетэ-Марьям

Священники в храме Бетэ-Марьям

Лет пятнадцать назад всю эту красоту внесли в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и принялись активно охранять. Над каждым из храмов выстроили придурковатый металлический навес, из-за которого достопримечательность теперь толком даже не сфотографировать. Перед входом в церкви подростки продают иконы. В Эфиопии они не деревянные, а написаны на дубленых буйволиных шкурах. Если попросите, эти же подростки проводят вас к пещерке, в которой, по слухам, спрятан Ковчег Завета — тот самый, который в кино искал Индиана Джонс. В общем, как вы понимаете, место с атмосферой.

Лалибела лежит довольно высоко в горах. Ехать из аэропорта предстояло больше сорока минут. Таксист, который меня подвозил, на корявом английском сообщил, что ужасно проголодался, но есть нельзя: вечером он собирается на церковную службу, так что пока пост. Машина петляла по краю ущелий. Я вполсилы думал, что получится, если от голода водитель потеряет сознание.

— Эфиопия — единственная православная страна на свете, — объяснял мне таксист. — Таких набожных людей, как у нас, нет нигде, понимаешь? На Пасху у нас каждый приносит в жертву барашка. Потому что такая традиция. Все радуются, все счастливы.

— Ну да. Кроме барашков.

— Что?

— Не обращайте внимания.

Водитель еще несколько раз повторил, что они единственная православная держава мира, и, не выдержав, я все же спросил, слышал ли он хоть когда-нибудь о России? Где население тоже исповедует православие. Водитель удивился и переспросил: как-как называется эта чудесная страна? У меня сложилось впечатление, что он мне не поверил.

Мы наконец въехали в город. Когда машина останавливалась на перекрестках, в салон заглядывали неприятные молодые люди. Просто засовывали голову в форточку и ничего не говорили, а только разглядывали меня и улыбались. Вдоль обочин мальчишки на поводках выгуливали коз.

Остановиться водитель посоветовал мне в отеле с длинным и незапоминающимся названием. Спорить я не стал. У девушки с ресепшен на лбу был вытатуирован крестик. Эфиопские деньги назывались быры. Я поднялся в номер, кинул рюкзак на кровать и полез за сигаретами.

В Лалибелу я приехал ровно накануне Пасхи. Я не подгадывал специально: просто так вышло. Город готовился к празднику. Паломники, прибывшие на поклонение к скальным храмам, покупали у местных крестьян барашков. К месту, где барашек превратится в пасхальное угощение, животных волочили, взявшись за заднюю ногу. Барашки ошалело пучили глаза и даже не пытались блеять.

Пообедать в такой день оказалось большой проблемой. Большинство кафе были просто закрыты, а в тех, что работали, не было ничего, кроме кофе. Я пытался настаивать:

— Я не прошу мяса, но неужели нет хотя бы какой-нибудь выпечки?

— А зачем? Все равно сегодня строгий пост и выпечку никто не купит.

— Я бы купил.

— А разве вечером вы не пойдете в храмы?

— Пойду.

Лицо у хозяйки кафе становилось строгим:

— Нельзя есть, перед тем как идешь в церковь!

В результате я ограничился тем, что выпил кофе, и решил, что поем уже утром следующего дня. Хозяйка кафе вполсилы поколдовала с кофейниками. Вообще-то, приготовление кофе в Эфиопии — это целая церемония, типа той, что японцы разыгрывают с чаем. Сперва зерна долго перетряхивают на особом ситечке, потом засыпают в керамический кофейник с узким горлом, потом долго греют кофейник на огне. По ходу принято рассказывать наивным туристам, что в первый раз эту церемонию разыграла еще царица Савская для царя Соломона. Но в этот раз хозяйка кафе просто налила мне немного напитка в пузатую чашку и ушла дальше заниматься своими делами.

До самого вечера я провалялся, пережидая жару, в номере. Из окна было видно, что лалибельцы готовятся к Пасхе. В каждом дворе жгли огонь, свежевали бараньи тушки, варили мясо, жарили мясо, строгали мясо и бросали на противни или в котлы. Часов в семь наконец стемнело. Я решил сходить к скальным храмам — посмотреть, как именно выглядит эфиопская церковная служба.

К следующей Пасхе каждый уважающий себя эфиоп начинает готовиться сразу же, как только закончится предыдущая. На подготовку не жалко ни денег, ни усилий. И главное, что ему необходимо, это большая белая шаль. Шаль может быть украшена кисточками, вышивками или узорами и стоит по местным меркам вполне себе дорого. Ее белый цвет символизирует праздничное настроение. Придя в храм, эфиопы ложатся на пол, заворачиваются в шаль так, чтобы наружу не торчал ни единый миллиметр тела, и просто молча слушают службу.

Насчет некоторых у меня сложилось впечатление, что они банально спят.

В темноте идти до храмов было неудобно. Уличных фонарей в Лалибеле отродясь не было. Пару раз я чуть не свалился. Кроме того, как ни глупо это звучит, но черных негров в темноте тоже не видно. О том, что параллельно со мной в ту же сторону шагает довольно много народу, я догадался, только когда, прикуривая, щелкнул зажигалкой и ее огонек осветил дюжину лиц вокруг.

Молитва в храме Бетэ-Марьям

Молитва в храме Бетэ-Марьям

Сперва к храмам нужно спуститься по неудобной, вытесанной в камне лестнице. Она была древняя, за истекшие века ступени почти полностью стерлись. Здесь же можно было купить свечи: длинные промасленные веревки. От свечей шел удушливый дым. Света они почти не давали. Доковыляв в темноте до конца лестницы, я оказался в тесном тоннельчике, длиной метров в двадцать. Замотанные в белые шали эфиопы протискивались внутрь, словно черные виноградины в соковыжималку. Велев свой клаустрофобии помалкивать, я пригнул голову, поджал локти и тоже нырнул в тоннель.

Перед входом в сам храм полагалось снять обувь. Я снял. Сперва просто поставил вместе со всеми, а потом вернулся, забрал свои кеды и переложил подальше от входа. Если бы их украли, то как бы я босиком вернулся в свой насквозь промороженный Петербург? Внутри храма было не протолкнуться. Весь пол от входа и до самой дальней стены был укрыт телами лежащих прямо на земле эфиопов. Их были сотни. Среди белых тел торчал очкастый европейский парень. Он, в пестрой рубахе и без шали, сидел на полу, будто расписной утес среди полярных снегов. Разглядев в полумраке меня, парень улыбнулся.

Сперва я пытался выбирать место, куда поставлю ногу, и бубнил: «Искьюзми... искьюзми...» Но сзади напирали все новые паломники, и вскоре я шел уже прямо по телам. Эфиопы, впрочем, не обращали внимания. Высовывая лица из-под шалей, они лишь улыбались и что-то громко мне кричали. Я надеялся, что это были поздравления с Пасхой.

Самой службы мне было не разглядеть. Слышно было только, как где-то у алтаря священники поют своими низкими голосами да кто-то отстукивает ритм на бонгах. Внешне почти ничего не происходило, хотя, возможно, было просто слишком рано. Свечка моя догорела, но кто-то из соседей сунул мне в руку новую. Спиной я оперся о каменную стену. Она была холодная.

Через некоторое время я вытащил из рюкзака фотоаппарат и осторожно попробовал поснимать. Сперва старался не привлекать внимания. Потом, разойдясь, включил вспышку. Как к этому отнесутся паломники, представлял я не очень. В любом случае мне не хотелось, чтобы все это выглядело так, будто я проявляю неуважение к местным религиозным традициям. И про себя я решил, что, как только мне сделают замечание, фотоаппарат тут же уберу.

Нащелкать удалось довольно много. Но то, что должно было случиться, конечно же, случилось. Выискивая через глазок видоискателя, что бы такое тут еще сфотографировать, я разглядел, что от алтаря ко мне протискивается чернокожий дьячок. Что именно он мне скажет, я приблизительно представлял. Молодой человек! Сейчас же уберите свою камеру! Что вы себе позволяете, ведь это храм! Проявите, в конце концов, уважение...

Протиснувшись поближе, дьячок посмотрел на меня, посмотрел на камеру, потом снова на меня и улыбнулся.

— Вам нравится?

— Что именно?

— Красота нашей службы.

— Ну, в общем, да. Очень торжественно.

— Торжественно? Да такого, как у нас, нет больше нигде в мире! Мы же единственная православная нация на планете! Снимите нашу службу! Снимите каждый ее момент! Сфотографируйте все, что здесь видите! А потом, когда вернетесь в свою страну, расскажите всем, какая набожная нация мы, эфиопы!

В тот раз я сказал дьячку: «Идет!» А потом вернулся домой и написал все то, что вы только что прочли.