Гавайи
Шире шака
Джунгли, вулканы и коктейли май-тай на родине Барака Обамы
E3bfb61e9b90ce0369e0a33e5398941cf6f071a5
Михаил Идов
Михаил Идов
журналист

Самый молодой штат США находится почти в четырех тысячах километров от Америки — ближе к Токио, чем к Нью-Йорку. Сюда, на родину президента Барака Обамы, отправляются жить те, кого не принял континент: серферы в поисках прибоя, повара в поисках новых идей, музыканты в поисках хорошего укулеле. Здесь, среди джунглей, вулканов и коктейлей май-тай, они находят спокойствие и вдохновение. Назад не уезжает никто.

Гавайи — лучшая в мире иллюстрация фразы «middle of nowhere»: вулканическая загогулина аккурат посередине главного океана планеты, почти равноудаленная от Америки, Азии и Австралии. Заноза в пустоте. Поэтому первое, что поражает человека, прибывшего сюда из, допустим, Нью-Йорка, это связь. Сначала в самом прямом смысле. Приземляешься, достаешь телефон: четыре палочки, никакого роуминга. Это даже вызывает смутную обиду на телефонную компанию, способную содрать с тебя триста долларов за уикенд в Мехико, но исправно доставляющую звонки, соцсети и увлекательную игру Words with Friends на клочок суши, от которого до ближайшей Большой земли 3200 километров. За силой сигнала, впрочем, нащупывается связь более значительная: как ни крути — ты в США. Поверить в этот факт почему-то чрезвычайно трудно. Не в колонии, не в протекторате, не в резервации. В полноценном пятидесятом штате. На родине нынешнего президента страны. И в то же самое время дальше от дома, чем сейчас, ты, может быть, и не окажешься.

Образный ряд туристических Гавайев известен всем. Это пляж Вайкики, пальмы, серферы, ромовые коктейли в фарфоровых буддах, рубашки из гардероба советских стиляг и успешных контрабандистов, укулеле, бриллиантин и, разумеется, смуглые девушки в цветочных гирляндах и травяных юбках, чьи миниатюрные копии уже полвека качаются над приборными досками «фордов» и «кадиллаков». Это так называемый тики-китч, стиль, ставший у поколения сериала «Безумцы» синонимом элегантного досуга с оттенком легкого разврата.
В народном воображении эти места так навсегда и застряли году в 1959-м, под треньканье четырех струн и дрожащий баритон юного Элвиса Пресли.

Слева — официант ресторана Old Lohaina Luau в Лохайне; по центру — музыканты в Лохайне; справа — Лампа 1950-х из магазина Aloha Shirt Boutique.

Слева — официант ресторана Old Lohaina Luau в Лохайне; по центру — музыканты в Лохайне; справа — Лампа 1950-х из магазина Aloha Shirt Boutique.

Дорога к кратеру вулкана Халеaкала

Дорога к кратеру вулкана Халеaкала

На самом деле все, конечно, совсем не так. И я приехал сюда искать не тропический рай со старой открытки, а то, чем Гавайи незаметно для всего мира являются: американское захолустье.

Перед поездкой стоит сперва определиться, на какой именно остров из восьми основных ты хочешь попасть. Импульсивно мотаться с одного на другой не получится: это не Карибы, перелеты и переправы отнимут половину времени. Природных красот больше всего на Большом острове, урбанистических — на Оаху. В результате мы с Лили выбрали компромисс — Мауи, на котором есть и джунгли, и пустыня, и пляжи, и вулканы. А главное, у него есть «туристическая» и «аутентичная» стороны. Юго-запад застроен отелями и многоэтажками; по северо-востоку бродят коровы и хиппи. Первую ночь мы все-таки провели в Four Seasons, в курортном анклаве Вайлеа. Сказать о Вайлеа что-то оригинальное невозможно. Роскошь во всем мире примерно одинакова; она вообще гораздо монотоннее бедности. Тайские трущобы не похожи на бразильские, зато в самом богатом районе и Бангкока, и Сан-Паулу будет один и тот же бутик Gucci. Так все было и здесь, не считая редких реверансов в сторону местного колорита. На закате зажгли факелы и подудели в раковину; девушка станцевала хулу. Хула — потрясающе красивый и чувственный танец, особенно его медленный вариант, без того мелкого трясения бедрами, что так фраппировало послевоенную Америку, а сейчас смотрится немного водевильно. Девушка танцевала задумчиво, загадочно, как бы под водой; в молитвенных движениях рук просвечивала изначальная функция танца — заклинание сил природы. Но в баре дорогого отеля, на фоне бездействующего рояля, смотреть на это было все равно тоскливо. Я ощущал себя всем, чем не люблю себя ощущать в поездках: колонизатором, гегемоном, этаким дестабилизирующим агентом, чей взгляд сам по себе обедняет объект взгляда. Короче, туристом.

Серфер на пляже Коки

Серфер на пляже Коки

Это настроение враз развеял джип в водопаде.

Фотограф не может не остановиться перед водопадом, несмотря на то что на фотографиях водопады всегда выглядят скучно. Если в них не плавают джипы. Поэтому, когда Лили попросила остановиться на очередном мосту, я послушно нажал на тормоз и не стал даже вылезать из машины. Вода стекала с обрыва по правую руку, с грохотом проходила под изумрудным от мха и слизи мостом, на котором стояли мы, и ярусом ниже собиралась в озерцо слева. Лили осмотрелась, сделала два снимка для очистки совести и внезапно застыла, опустив камеру. «По-моему, там джип», — сказала она.

В дальнем углу озерца, еле прикрытые водой, явственно виднелись три легко распознаваемых круга: фары и запасное колесо. Трудно было сказать, когда он упал, день или неделю назад. Свежая диагональ грязи, которую джип продрал на пути вниз, соединяла озерцо с особенно крутым поворотом шоссе. Поворотом, который только что миновали мы на точно таком же джипе.

Главная достопримечательность Мауи — не место, а процесс приближения к нему. Это шоссе Хана — дорога, ведущая вдоль северного берега от административного центра, Кахулуи, к крохотному серферскому городку Хана на северо-восточном краю острова. В самой Хане ничего примечательного нет, разве что пара укромных пляжей с названиями вроде «Бассейн Венеры». В Кахулуи тоже ничего нет, кроме легкомысленного аэропорта и странного, на первый взгляд, количества магазинов подержанной мебели (завозить ее хлопотно, и мебель на Гавайях десятилетиями переходит из рук в руки). Зато сама дорога — из тех, что существуют только в автомобильных рекламах. Она растянулась всего на сто девять километров, однако на их преодоление требуется целый день и четырехколесный привод. На дороге в Хану больше шестисот резких поворотов и пятьдесят девять мостов, на большинстве из которых двум машинам не разминуться. Зато почти каждый из поворотов открывает виды, которых в реальности вообще быть не должно. Бамбуковые рощи сменяются алыми от цветов лугами, по ветровому стеклу хлещут лианы, на капот валится маракуйя, по черным языкам застывшей лавы внизу колотят тридцатиметровые волны. А главное — вокруг этой дороги живут те отшельники и фрики, из которых и состоят настоящие Гавайи. Потому что только особенный человек может жить не просто на острове посреди океана, а на зазубренном краю этого острова, в доме, единственную дорогу к которому как минимум дважды в год заливает на неделю. И с которой даже в идеальную погоду можно сверзиться в океан, долину или водопад.

Пляж Хамоа с вулканическим песком

Пляж Хамоа с вулканическим песком

Приготовление свежего улова

Приготовление свежего улова

В США есть места, куда люди стягиваются, чтобы сбежать от США. Начать новую жизнь или роман, скрыться от налоговой инспекции или злого мужа, готовиться к Третьей мировой или прибытию инопланетян. Скажем, Аляска. Или север Мичигана. Или пыльные полупустые городки по периметру Долины Смерти, чье сборище эксцентриков включает в себя, например, девяностолетнюю балерину, купившую мотель и пристроившую к нему театр, в котором она каждое воскресенье выступает перед съехавшимися с округи байкерами.

Лучше Гавайев места для исчезновения и перерождения невозможно придумать. Здесь все привезено откуда-то еще — кроме туземцев, которые, впрочем, тоже в какой-то момент приплыли с Таити.

У почти сорока процентов населения японская родословная; среднестатистический гаваец — темнокожий верзила по имени, например, Стив Фукуяма. Но почти все встреченные мной по дороге в Хану люди не могли похвастаться даже корнями такой глубины. Они переехали сюда сами, из Вирджинии, Коннектикута, Вашингтона. Одна встреченная мной в Вайлеа барышня прибыла на острова из Колорадо на медовый месяц; в Колорадо они с мужем вернулись только для того, чтобы продать все имущество и квартиру. Англичанин из Индии по имени Ганс («Это древнее имя из «Упанишад», — объяснил он) мотался по всему миру, пока тридцать лет назад не заглянул в Хану на две недели и не уехал больше никуда.

В течение пятнадцати минут я встретил здесь двух бостонцев. Первый, Глен, задумчиво рубил тесаком кокосы под вывеской, которая гласила с исчерпывающей точностью: «Кокосы Глена». Рядом бродила собака, глодая, как кость, осколок кокосовой скорлупы. В Бостоне Глен служил шеф-поваром. Здесь же сбивает и продает веганское мороженое трех сортов (кокос, кокос с лаймом и кокос с чили), потемнел, отрастил золотистую бороду и сам стал несколько похож на кокос. Я не без опаски заказал то, что с перцем. Оно оказалось убийственно острым и невероятно вкусным. Вместо ложки к нему прилагалась кокосовая щепка.

Вторая уроженка Бостона, Филлис, работала официанткой в дайнере Uncle Bill’s. На самом деле слова «работала», «официантка» и «дайнер» все являются в разной степени преувеличениями. Филлис жила в домике, к которому был пристроен фургон, где ее муж Билл периодически что-то готовил.

Мисуби — суши с консервированной ветчиной

Мисуби — суши с консервированной ветчиной

Биография Филлис легко считывалась и с фургона, завешанного вымпелами Red Sox и Bruins, а также с ее тощих рук, испещренных татуировками. Классическая masshole — то есть бостонская ирландская шпана; сбежала от банд и наркоты, вышла за огромного туземца, теперь стряпает моко-локо для односельчан посреди Тихого океана. Пока я парковал джип у фургона, она громко отчитывала своего сына — чумазого тропического Тома Сойера, которого за какие-то проказы выгнали из воскресной школы. Узнав, что я из Нью-Йорка, Филлис по бостонской привычке скривилась, пока я не заверил ее, что не болею за Yankees. Тогда она просияла и показала шака: древнее гавайское приветствие, большой палец и мизинец врозь. И подала моко-локо.

Моко-локо, к слову, — это гамбургерная котлета, вместо булки возлежащая на рисе с коричневой подливой. Если бы японцы времен самоизоляции открыли «Макдоналдс», еда в нем выглядела бы примерно так. В принципе, все, что нужно знать о гавайской еде, умещается в закуску по имени мисуби, которая продается на каждой автозаправке. Это большой рисовый колобок, перепоясанный водорослями нори, — иначе говоря, суши, в качестве рыбы на котором выступает жареный ломтик «армейской тушенки» SPAM.

Гавайи единственное место в мире, где фьюжн — аутентичная национальная кухня. Половина наименований заимствованы из японского, половина ингредиентов — с американских армейских баз. Здесь едят ахи-поке (сырого тунца, вымоченного в соевом соусе и кунжутном масле) и хот-доги, сайман (рамен, выигрывающий у японской версии тем, что свинина жарится на углях и отдает дымом) и пизанские стопки толстых оладий. При этом вкуснее и свежее рыбы я не ел нигде — ни в Таиланде, ни на Адриатике, ни в Новой Англии. Главное, чтобы с ней ничего или почти ничего не делали. Гавайские претензии на высокую кухню, которые легче всего найти за максимально приближенные к московским цены в отелях Вайлеа, выглядят натужно и старомодно. Единственное исключение — очаровательный ресторан Monkeypod в той же Вайлеа, практикующий местную версию локаворства: их выбор ингредиентов ограничивается даже не архипелагом, а островом. Кто же мог знать, что на Мауи растут прекрасный лук и клубника.

Сгоревшая машина на дороге к пляжу «Челюсти»

Сгоревшая машина на дороге к пляжу «Челюсти»

Слева — ручей в ущелье Охео; по центру — Занятия йогой на пляже; справа — деревья у пляжа Коки.

Слева — ручей в ущелье Охео; по центру — Занятия йогой на пляже; справа — деревья у пляжа Коки.

Машина виндсерфера в Пайе

Машина виндсерфера в Пайе

И не только. Через несколько миль после Кокосового Глена нам встретился местный продавец травы. Дилером назвать его рука не поднимается. Когда мы в легком изумлении притормозили под намалеванной от руки вывеской «Медицинская марихуана», он менял подгузники годовалому сыну на деревянном столе для пикника.

«Жрать хотите? — крикнул он, натягивая на ребенка шорты. — Нет? Как насчет сорта «мауи-вауи»? Есть за двадцатку, тридцать, пятьдесят». Из проезжавшей мимо машины помахали, и продавец радостно помахал им. Свободной рукой он расстегнул лежащий рядом ранец, в котором обнаружился как минимум килограмм травы. Приглядевшись, я понял, что младенец, играющий, как мне сначала показалось, с палочкой, катает в ручках огромный косяк.

Слева — завтрак из папайи с йогуртом и соком лайма; справа — Шака, традиционное гавайское приветствие

Слева — завтрак из папайи с йогуртом и соком лайма; справа — Шака, традиционное гавайское приветствие

Приключений по дороге в Хану ровно столько, сколько вы можете себе позволить. Один съезд с шоссе, практически наобум, вывел нас на идиллическую заводь с угольно-черным песком; другой — к суперсекретному серферскому пляжу под названием «Челюсти». Суперсекретность — не преувеличение. Несколько лет назад в попытке отбиться от назойливых любителей завсегдатаи «Челюстей» перегородили ведущую на него тропку старыми автомобилями и сожгли их. Теперь единственный способ добраться до заветного пляжа — попетлять по заросшему полю, пока не доедешь до обрыва; на обрыве же есть особый пятачок, с которого предлагается спуститься вниз по скале на веревке. Я знаю все это, потому что явку мне сдал юноша из Бронкса по имени Марк. Когда мы встретили Марка, он висел на суку в двадцати метрах над землей и собирал авокадо особой палкой. Когда мы встретились с ним снова на обратном пути, он спросил: «Ну как волна?» «Да так себе», — ответил я голосом бывалого серфера и на всякий случай сделал шаку. После чего Марк из Бронкса подарил нам по авокадо.

Мы доехали до Ханы за считаные минуты до того, как на остров без всяких сумеречных прелюдий рухнула экваториальная ночь. На ощупь нашли снятый домик, руководствуясь вместо адреса указаниями типа «как проедете желтый гидрант, ищите розовый почтовый ящик». В сотне метров глухо бил прибой. Владелец домика, тощий хиппи по имени Леокане, тут же оказался французом по имени Жак; имя Леокане он присвоил себе сам. Более того, выяснилось, что он играет на укулеле в одном из двух баров города. Через полчаса.

Слева — Танцовщица хулы в Хане; по центру — почтовые ящики на въезде в деревню Хуэло; справа — Лавка с фруктами на шоссе Хана

Слева — Танцовщица хулы в Хане; по центру — почтовые ящики на въезде в деревню Хуэло; справа — Лавка с фруктами на шоссе Хана

В баре мы заказали себе по первому за всю поездку май-таю — темный ром, светлый ром, кюрасао, черт знает что еще. Жак-Леокане тренькал и пел мягким тенором на гавайском, пропадая между двумя стопятидесятикилограммовыми гавайцами, в ручищах которых бас смотрелся как укулеле, а укулеле примерно как айфон. Под одну из песен, «O Kalalau», я чуть не прослезился, в чем решил винить май-тай и долгий день за рулем. Как только я успел более-менее совладать с собой, на сцену вышла изумительной красоты японская женщина лет восьмидесяти. Она была старше штата Гавайи: в ее молодости эта земля не была еще частью США. Она была старше Перл-Харбора. И она начала танцевать хулу. Настоящую хулу. Не для туристов. Не для меня и Лили. А для себя, для Леокане, для пары друзей и, возможно, учитывая древний смысл, закодированный в самих движениях танца, вне зависимости от того, веришь ты в него или нет, — для вулкана, на склоне которого мы так нелепо и временно приютились, и океана, который когда-нибудь заберет эти склоны себе. Но не сегодня.