Америка и Океания
Уоллис и гром
Испуг, радость и безумие, отчаяние и любовь в тайфун на острове Уоллис
Adfd3e3dffe879fa1d581b4934947022c9a6695f
Михаил Казиник
Михаил Казиник
Журналист

Собиратель редких языков и знаток обычаев малых народов, Михаил Казиник, в очередной раз оказался в Полинезии, на сей раз во французской. На островах, где днем с огнем не сыскать ни кафе, ни рынков, ни банкоматов, а контакты с Большой землей поддерживаются несколькими авиарейсами в месяц. В регионе бушевал циклон «Эван», а на Михаила обрушился тайфун переживаний.

Меня больше нет. В темноте, на ветру мое тело лежит на мокрых листьях. На груди у меня сидят раки, пять или семь. Мир вокруг рушится, и с каждым новым ударом раки плотнее прижимают к животам свои хрупкие клешни. Всего ударов было около десяти. Первый свалил дерево, оно рухнуло, всплеснув мокрыми листьями. Второй удар унес крышу. Проржавевшее железо задрожало, начало гнуться, а потом ветер подхватил его, и дождь обрушился на меня, как осколки стекла. Между седьмым и восьмым ударами меня не стало.

Всего несколько часов назад с дальнего конца новой Земли я принес пять больших пальмовых листьев. Весь остров я обошел по кругу меньше чем за десять минут, но только там, на дальнем конце, среди гниющих на земле плодов пандана я нашел то, что искал. Листья пахли теплом и сыростью. Так пахнет старая деревенская баня. Я отнес листья к ржавому навесу. С понурым усердием, не обращая на меня внимания, раки-отшельники перетаскивали с места на место свои раковины. Я разогнал их ладонями и застелил листьями коралловый пол. Все, что я взял с собой, небольшой кучей лежало здесь же, под навесом: рюкзак, банка сардин, вчерашний багет и канистра с водой. Я отвинтил крышку и сделал глоток. Вода была теплая, как чай из термоса, и лилась густо, как кисель. Солнце стояло прямо над головой, и на берег катились тихие длинные волны. На пятках, по раскаленному песку, я дошел до воды и остановился. Из глубины сквозь сверкающую рябь на меня смотрели маленькие серые рыбы. Я вошел в воду, и рыбы бросились в стороны.

Потом на пальмовых листьях я лежал под ржавой крышей. От раскаленного железа опускался жар, и я чувствовал его всем телом. Утром Паскаль сказал, что его брат приплывет за мной с приливом, и это значит, что впереди у меня чуть меньше суток.

Когда я проснулся, солнце висело у самого горизонта. Небо заполнили летучие мыши. Они летели со стороны Уоллиса и, надсадно крича, опускались на деревья. Совсем скоро будет темно. Надо вставать, сказал я себе. Надо открыть банку сардин, надо наломать багет, надо разжечь костер. Но в этот момент я вспомнил о мертвой свинье.

Я увидел ее три дня назад, когда вышел из аэропорта Хихифо. Чуть в стороне от дороги, среди толстых поваленных стволов, свинья лежала на земле, задавленная упавшим деревом. Наверное, не надо было подходить к ней, но я подошел.

Она погибла вчера, когда по Уоллису ударил циклон «Эван». В этот же день на Уоллисе должен был приземлиться мой рейс, но из-за непогоды вылет перенесли на сутки. На Фиджи, в душном интернет-кафе, я сидел под вентилятором и читал новости о продвижении циклона. Огромные деревья гнулись на фотографиях, как плачущие женщины. Контуры зданий расплывались в потоках дождя. Куда «Эван» двинется дальше, никто не знал.

Когда следующим утром я сидел в самолете, на лицах пассажиров было усталое раздражение. Ночью, покинув Уоллис, циклон ушел в океан, и все вокруг говорили об этом. Разнося кофе, стюардессы кротко улыбались. «Стекло и кровля, — сказала мне высокая женщина. — каждый год мы меняем стекло и кровлю». В ее голосе не было никаких эмоций. Самолет летел над сверкающим океаном, и с чашкой кофе в руке она сидела у иллюминатора и смотрела вниз.

Слева — Церковь Святого Петело Санеля, деревня Пои, Футуна; справа — Западное побережье Футуны

Слева — Церковь Святого Петело Санеля, деревня Пои, Футуна; справа — Западное побережье Футуны

Потом самолет устало опустился в аэропорту Хихифо. «На Уоллисе нет такси. Если вы застряли в аэропорту, кто-нибудь обязательно подвезет вас до города». Еще в самолете, с чашкой кофе в руке я прочитал эту фразу из путеводителя несколько раз. Из здания аэропорта я вышел на раскаленную бетонную площадь. До Мата-Уту, столицы острова, отсюда было чуть меньше семи километров, но ехать в город никто не спешил. Беспорядочно припаркованные, на площади стояли полторы дюжины пикапов. Обнимая выходящих с самолета родных, все вокруг обсуждали разрушения, которые принес «Эван», и кто-то смеялся, а кто-то плакал. Ожидая, что хоть одна машина поедет в сторону Мата-Уту, я простоял под солнцем, наверное, четверть часа, а потом пошел вниз по пустой дороге.

На Уоллисе нет такси, нет сотовой связи и нет рынков. На Уоллисе нет тюрьмы. Два раза в неделю небольшой самолет, следующий по маршруту Новая Каледония — Фиджи — Уоллис, привозит на остров около полусотни пассажиров и забирает столько же или чуть меньше. Другого способа попасть на остров нет, но изоляция — опасная вещь. Когда в 1940 году Германия учредила на территории Франции подконтрольное правительство Виши, Уоллис оказался единственной французской колонией, признавшей новую коллаборационистскую власть. Те несколько человек, что к началу войны представляли на Уоллисе французскую администрацию, не были ни сторонниками национал-социализма, ни противниками «Свободной Франции». В условиях отсутствия какой-либо информации и регулярных контактов с внешним миром они приняли самое простое решение — поддержали власть, провозгласившую себя наследницей старой. Свою ошибку администрация Уоллиса осознала лишь в 1942-м, когда на остров с населением 5000 человек высадились 6000 американских солдат. Вместе с десантом, готовясь к возможному противостоянию с японцами, американцы доставили на Уоллис и сотни единиц тяжелого вооружения, но война сюда так и не добралась. В 1944 году, когда основной этап Тихоокеанской кампании был завершен, американцы покинули остров. Часть оружия они забрали с собой, а то, что увозить было нецелесообразно, солдаты сбросили в вулканическое озеро Лалолало — туда, где тридцатиметровые каменные стены отвесно спускаются к неприступной серо-голубой воде. Но взлетно-посадочная полоса в Хихифо, построенная для военных самолетов, используется до сих пор — пусть даже от Мата-Уту ее отделяют семь километров.

По раскаленному асфальту, мимо поваленных циклоном деревьев, я прошел совсем немного, когда чуть в стороне от дороги увидел костер. Не обращая на меня внимания, двое мужчин разделывали бензопилами упавшее дерево, подбрасывая ветки в огонь. Невдалеке, задавленная стволом, лежала мертвая свинья. Остановив бензопилы, мужчины смотрели на меня, а потом молча махнули мне раскрытыми ладонями. Привет. Пытаясь вытолкнуть из носа запах мертвечины, я закашлялся, и в этот момент, один за другим, четыре пикапа промчались по дороге, разбрасывая в стороны мелкие ветки.

В кабинах тесно сидели мужчины. Стоя в полный рост, в кузовах ехали женщины. Они смеялись, и ветер трепал их волосы. Наверное, я мог что-то крикнуть или махнуть рукой, но я просто вернулся к дороге. Я шел около часа, но дорога была пустой. Когда до Мата-Уту оставалось не больше двух километров, меня нагнал старый джип. За рулем сидела Аннет. Ее тонкие руки были бронзовыми от солнца. Пятно пота расплывалось по розовой футболке. «Ты шел так быстро, что я едва догнала тебя», — сказала она смеясь и помогла мне забросить рюкзак на заднее сиденье, включила передачу, объехала лежащий поперек дороги ствол. «Ты выбрал не самое удачное время, чтобы посетить Уоллис», — сказала Аннет. Лицо у нее было беспокойное и задорное, как у воробья. Когда-то Аннет жила в Лионе, но потом тамошняя жизнь надоела ей, и теперь она живет здесь. С обеих сторон потянулись дома с выбитыми стеклами. Искореженное кровельное железо лежало вдоль дороги. «Добро пожаловать в Мата-Уту, — сказала Аннет. — Где ты собирался остановиться?» «В «моана-хоу», — сказал я. — но я ничего не знаю про это место». «У тебя не так уж и много вариантов, — сказала Аннет. — мы в Мата-Уту, не в Лионе. У них голубая крыша, и это все, что я знаю. Тебя подвезти?» Я кивнул. По тихой пыльной улице машина бесшумно съехала вниз. Перевернутая и прогнувшаяся голубая крыша лежала на земле. То, что недавно было вывеской, лежало на асфальте сотней осколков. «Ну вот и все, — сказала Аннет. — Добро пожаловать в «моана-хоу». Еще увидимся. Уоллис — маленький остров. Пока».

Центральное кладбище Мата-Уту, Уоллис

Центральное кладбище Мата-Уту, Уоллис

Уоллис действительно маленький остров. Примерно 3 километра в ширину и около 12 километров в длину. Один город, один банкомат, одно футбольное поле. Много кладбищ, много церквей и много установленных на перекрестках распятий. Из десяти тысяч жителей острова, который все еще остается заморской территорией Франции, французов — лишь несколько сотен, но французское на Уоллисе все: зарплаты, работа и продукты в супермаркетах. «Пока это так, — сказал мне этим утром Паскаль. — Вопрос о независимости не встанет здесь никогда. Мы с тобой во Франции, понимаешь? я дома». Но когда это было? Шесть часов назад? Семь?

Крики летучих мышей стали пронзительнее. В полной темноте я разжег костер, а потом открыл банку сардин и наломал упругий, ставший резиновым багет. Сардин я купил еще вчера в пыльном придорожном магазине. Багет этим утром дал мне Паскаль. В Алало, в небольшой деревне вблизи грузового причала, мы сидели на берегу и ждали, когда приедет брат Паскаля.

На Уоллис Паскаль переехал из Франции 16 лет назад и почти сразу женился на уоллисийке. Потом выучил уоллисский язык. Потом открыл единственный на Уоллисе дайвинг-центр и с тех пор не был во Франции ни разу. «Новая Земля, — сказал Паскаль, — это самое далекое место, куда может забраться француз, не покидая Франции. Дальше нет ничего, только океан». Мы сидели у сверкающей воды и ждали, когда появится его брат, но на самом деле мы ждали, когда начнется прилив. «Ты приехал слишком рано, — сказал Паскаль. — Пока не поднимется вода, лодка к Фенуа-Фоу не пройдет». Я кивнул. Я еще не успел запомнить, когда начинается прилив, но уже знал, что уоллисское Фенуа-Фоу значит «новая Земля».

«Все французы знают, где находится новая каледония, и все знают, что такое Бора-Бора, — сказал Паскаль. — Но большинство французов понятия не имеют, где находятся Уоллис и Футуна. Может, узнают благодаря «Эвану»? Но я бы не хотел этого. Я хочу сохранить это место для тех, кто его любит». На Уоллисе нет такси, нет туристических агентств, нет оборудованных пляжей и нет сувенирных лавок. Вчера, пытаясь отправить открытку, я обошел весь Мата-Уту. «У нас только марки, — сказала женщина на почте. — Но где-то открытки должны продаваться. Вы будете отправлять в метрополию?» Выгоревшую и пыльную, я нашел открытку в небольшой лавке на другом конце Мата-Уту: зажигалки, авторучки, фонари и несколько открыток. Я рассказывал это Паскалю, и он молча кивал. «Что «Эван» сделал с «моана-хоу»?» Я хотел рассказать, но вместо этого просто махнул рукой. В «моана-хоу» я провел две ночи. Циклон сбросил с «моана-хоу» часть крыши, выбил десяток окон и сорвал вывеску. Но по всему острову «Эван» оборвал сотни метров проводов, и на набережной в Мата-Уту не было электричества. В «моана-хоу» не работали кондиционеры, и в чистых белых комнатах висел тяжелый влажный воздух. «Пока у нас нет электричества, ты будешь платить на 2000 франков меньше», — сказала Ниве. Она была большая и добрая, но у нее было растерянное лицо. Кроме меня в «моана-хоу» жили полтора десятка французских жандармов, и чтобы готовить им еду, Ниве был нужен генератор. Генератор, керосиновые лампы, свечи и много чего еще. В первый же день Ниве дала мне бутылку керосина, лампу и несколько свечей. Горелка в лампе проржавела, и керосинка чадила, но я оставил ее в комнате, надеясь, что запах разгонит комаров.

Душ я принимал при свечах. «Они обещали восстановить электричество сегодня», — говорила Ниве два утра подряд, и, кажется, ей действительно обещали это. На третий день Ниве предложила мне уехать из Мата-Уту. «Тебе нужно к Паскалю, — сказала она. — Пока здесь продолжается хаос, тебе лучше уехать из города». Она была большая, добрая, и у нее был золотой зуб.

Слева — Восточное побережье Футуны вблизи деревни Пои; справа — Алтарь церкви Сакре-Кёр, Уоллис

Слева — Восточное побережье Футуны вблизи деревни Пои; справа — Алтарь церкви Сакре-Кёр, Уоллис

«Ниве — хорошее имя, — сказал Паскаль. — кажется, по-уоллисски это значит «снег». Я пожал плечами. Говорить было не о чем, и мы молча сидели на берегу, глядя на поднимающуюся воду. Когда волны коснулись стоящих на песке лодок, позади, за моей спиной, остановился старый мопед. Огромный уоллисиец, голый по пояс, подошел к Паскалю и пожал ему руку. Его кофейного цвета кожа блестела под солнцем. «Мой брат, — сказал Паскаль. — Сводный. или приемный — как тебе будет угодно. Он отвезет тебя на новую Землю. Ты хочешь вернуться завтра с приливом, да?»

Уоллис — маленький остров, но 13 необитаемых островов, расположенных вокруг Уоллиса плотным кольцом, — еще меньше. Длина одних измерялась десятками метров, длина других — парой сотен. Из тринадцати островов Фенуа-Фоу был самым маленьким и самым удаленным. От берега его отделяли почти четыре километра, и отсюда, из Алало, до новой Земли моторная лодка добиралась за 20 минут. Пока брат Паскаля пытался завести мотор, Паскаль принес длинный багет. «Ты здорово проголодаешься там за сутки, — сказал он. — извини, но больше у меня ничего нет». Я уже забросил в лодку рюкзак и канистру с водой. Багет лег сверху. «Не боишься остаться один на целом острове?» Я не знал, что ответить, и промолчал.

Когда это было? Семь часов назад? Восемь? Невидимые волны ползли на остывший песок. На несколько секунд из-за облаков показалась луна, а потом исчезла. Осторожно ступая по пальмовым листьям, раки-отшельники окружили багет, робко дотрагиваясь до него клешнями. Потом я увидел молнию. Прорезав черное небо похожим на грибницу узором, она сверкнула и погасла. Со спины, со стороны открытого океана, задул сильный ветер. Пока я собирал вещи, он раскидал куски багета и перевернул банку сардин. Следующий порыв ветра выдул из костра сноп яростных искр, и костер погас. По ржавой крыше ударили крупные капли. Пытаясь удержаться на раскачивающихся деревьях, закричали летучие мыши. Океан загудел и дрогнул. В одно мгновение множество разных звуков соединились в один, протяжный и глухой. Я собрал все, что у меня было, в рюкзак, а потом лег и положил на него голову.

Под навесом, в темноте, на ветру я лежал на мокрых листьях, чувствуя, как вокруг меня собираются раки-отшельники. Потом мощный удар ветра свалил дерево, и оно упало в нескольких метрах от навеса. Следующий удар сорвал крышу. Огромный лист железа унесло в темноту, и я замер, ожидая звука падения. Завтра за мной приплывет брат Паскаля. Или уже сегодня. Или он не приплывет никогда. Я поднес руку с часами к глазам, но ничего не увидел. Фонарь лишь выхватил из черной пустоты серое пятно. Мир вокруг рушился, и он рушился в абсолютной темноте.

Дождь заливал мне глаза. В темноте, на ветру, я лежал на мокрых листьях и не мог шевельнуться. Заглушая все, ревел океан, и ветви деревьев, ломаясь, бились друг о друга. Мира вокруг меня больше не существовало, и на груди у меня сидели раки, пять или семь.

Когда-то очень давно, каждый раз, когда начиналась гроза, моя собака пряталась в ванной. Она лежала в темноте, забившись под раковину, и мир для нее сжимался до двух метров холодного кафельного пола. В ее глазах были пустота и смерть. В темноте, на ветру, я лежал на мокрых листьях и думал об этом. Я еще не знал, что шторм обрушился только на несколько внешних островов и что на Уоллисе сейчас просто идет дождь. И я не знал, что завтра, вернувшись в Мата-Уту, случайно куплю билет до Футуны. Подпрыгивая на восходящих потоках воздуха, маленький двадцатиместный «Твин-Оттер» будет лететь так низко, что всю дорогу внизу, по волнам, будет бежать его тень. Те двести километров, что отделяют Футуну от Уоллиса, «Твин-Оттер» преодолеет за час, соединяя два разных языка, два разных народа и две разных истории. Сотни лет назад Уоллис завоевали тонганцы, а потом на Уоллис пришла Вторая мировая, американские солдаты и циклон «Эван». Сотни лет назад Футуну завоевали самоанцы, и там, на Футуне, не было ни войны, ни американских солдат, ни «Эвана». Единственное, что объединяет Уоллис с Футуной, — это французский флаг. Французский флаг, двадцатиместный «Твин-Оттер» и Петело Санель.

Слева — Набережная Мата-Уту ночью, Уоллис; справа — Лестница на колокольню в церкви деревни Саусау, Футуна

Слева — Набережная Мата-Уту ночью, Уоллис; справа — Лестница на колокольню в церкви деревни Саусау, Футуна

Совсем скоро самолет мягко опустится на старые бетонные плиты, и вечером, попросив у хозяйки отеля машину, по разбитой дороге я поеду на западную сторону Футуны, в Пои. Там, в церкви Петело Санеля, я буду ходить по пустому залу, и воплощенный во множестве деревянных статуй Петело Санель будет наблюдать за мной отовсюду. Чуть дальше, в глубине, я увижу фреску. Над головой Петело Санеля будет изображен нимб, а прямо над нимбом, над головой, будет парить огромная боевая дубина. Санель будет улыбаться, и в его взгляде будет что-то от величия, а что-то от равнодушия.

На самом деле его звали Пьер Шанель, и именно эта дубина когда-то убила его. В 1837 году в составе католической миссии Шанель прибыл на Футуну, а четыре года спустя король Футуны ниулуки убил его, размозжив голову. Ниулуки просто хотел остановить распространение чужой культуры, но он просчитался, и Пьер Шанель стал для футунанцев Петело Санелем — мучеником, принесшим на их землю истинную веру. Потом, уже в 1954-м, Пьер Шанель был канонизирован как первый святой океании, и его изображения появились во всех церквях и на Уоллисе, и на Футуне: тонкое лицо, кроткий взгляд и дубина, парящая в воздухе над головой.

По пустой церкви среди резных колонн, деревянных статуй и пестрых фресок я буду ходить около получаса, а потом поднимусь наверх — на балкон второго этажа, откуда узкая лестница ведет выше, к колоколам и к бетонной Деве Марии, смотрящей на океан.

Я поднимусь туда и буду долго стоять, положив локти на перила, а потом в зал войдет маленькая девочка. Она остановится на полпути к алтарю и сядет на длинную скамью. Повиснет тяжелая тишина, и мне будет страшно шевельнуться. «Привет», — чуть слышно скажу я, чтобы не испугать ее своим движением, но она вздрогнет и бегом бросится из церкви. Я тоже брошусь вниз по ступенькам, а потом к выходу. Там, под вечерним солнцем, она будет стоять и плакать, а я не буду знать, что ей сказать. «Я думала, это Бог, — скажет она сквозь слезы. — я думала, что Бог». Дубина висит над головой каждого человека, и над моей тоже, но в этот момент мне все равно, когда она опустится.

Так будет, но пока я ничего не знаю об этом. В темноте, на ветру, я лежу на мокрых листьях и схожу с ума от ужаса и от счастья. Наверное, так бывает, когда самая красивая женщина на земле снимает перед тобой через голову платье. Я чувствую возбуждение и испуг, радость и безумие, отчаяние и любовь. Смех, секс, страх, смерть. Мне хочется кричать, и, кажется, я кричу. Я — золото маккенны, я — пушки острова наварон, я — два мула для сестры Сары, и я — Хон Гиль Дон, парень со свирелью.

Но все, конечно, не так. На самом деле я всего лишь прячущаяся в ванной собака, и мой мир сжался до нескольких квадратных метров ревущей темноты. Я схожу с ума, и у меня в голове нет ни одной мысли, потому что мира вокруг меня больше не существует, и это значит, что меня тоже нет. Неважно, что будет завтра. Неважно, что шторм обрушился только на несколько внешних островов, и тот, кто заглянет в мои глаза в этот момент, увидит глаза мертвеца — мутные и пустые, как у лежалой, плохо просоленной рыбы.

Похожие материалы
Всё инати
Тихоокеанские законы в одном из самых обреченных и счастливых мест на земле
Ями на дорогах
Поездка к аборигенам — прародителям всех полинезийцев — как способ изменить себя
Души, не чаю
Чай, туман и одиночество в самом романтизированном городе Индии
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света