Токелау, Америка и Океания
Всё инати
Тихоокеанские законы в одном из самых обреченных и счастливых мест на земле
6780341986446e019576309161dec39b6600c001
Михаил Казиник
Михаил Казиник
Журналист

Токелау — это три небольших атолла в Тихом океане. Их самая высокая точка находится в четырех метрах над уровнем моря, и этот уровень повышается с каждым годом. На атоллах нет аэродрома, поэтому единственный способ сюда попасть — провести несколько дней на новозеландском грузовом пароме. Готовый вытерпеть такое путешествие будет вознагражден одним из самых волнительных ощущений на земле: что обитаемый мир находится так далеко, как это только возможно.

«Ты видел Бога?» — спрашивает Фово Талоа, но я качаю головой. В руке у меня кокос. Весь день он лежал на солнце, и когда Фово Талоа вскрыл его ударом ножа, кокос брызнул шипучей пеной. Жарко, и я делаю глоток, а потом еще один. Забродившая вода щекочет лоб над переносицей. Фово Талоа садится за стол. На стене за его спиной, в ряд, как бусы, висят огромные китовые позвонки. Я смотрю на них, а Фово Талоа смотрит на меня. «Несколько лет назад кит выбросился на берег, — говорит он. — Когда мы нашли его, он был уже мертв». «Красиво», — говорю я, потому что не знаю, что сказать. «Это не украшение, — говорит Фово Талоа. — Это предостережение». Я делаю еще глоток и чувствую, как тяжелеют ноги. Около получаса назад, когда я выходил из «Нового Сиона», ко мне подошла девушка в пестром платье. Вместе с другими женщинами она готовила «Новый Сион» к празднику Богоявления, и в руках у нее была метла. Она долго расспрашивала меня о том, как я оказался на Факаофо, а потом сказала: «Ты должен познакомиться с Фово Талоа». «Конечно, — сказал я. — Конечно».

Сейчас я стою перед Фово Талоа с кокосом в руке. Его стол завален бумагами. Звонит старый проводной телефон. Быстрым движением Фово Талоа снимает трубку и опускает обратно на рычаг. Здесь, на атолле Факаофо, он председатель совета, в который входят главы семей, и когда несколько минут назад я вошел в большую светлую комнату, члены совета обсуждали разгрузку судна. Сейчас «П.Б.Матуa» там, в полукилометре от берега, потому что подойти ближе мешает каменистая отмель. Когда алюминиевая лодка с плоским дном доставит на берег последнюю партию замороженных продуктов, паром двинется дальше, и к этому моменту я должен вернуться на борт.

Всего шесть дней назад, в воскресенье, я вышел из самолета в аэропорту Апии. Было раннее утро. Душный, горячий воздух дрожал над асфальтом как желе. «После циклона всегда бывает жарко», — сказал таксист, хотя я ни о чем не спрашивал. Разрушая дома и ломая деревья, циклон «Эван» уже прошел через Фиджи, зацепив несколько небольших островов. Там, на Фиджи, обошлось без жертв. Здесь, на Самоа, «Эван» убил двоих, и это было написано во всех газетах. Вдоль дорог лежали сорванные крыши. Смытые в океан деревья бились о каменную набережную. На пустых улицах попадались только таксисты. Они прятались от солнца под навесами и ждали тех, кто вот-вот выйдет с воскресной службы. Я расплатился за такси, бросил вещи в сонном отеле, а потом пешком по пустому городу дошел до TALO — «Офиса по взаимодействию с Токелау в Апии».

Воскресная служба в церкви «Новый Сион» на атолле Факаофо

Воскресная служба в церкви «Новый Сион» на атолле Факаофо

Дверь была закрыта. Вывеска над входом покосилась и дала трещину. Я заглянул в разбитое окно, но там были только грязь и осколки. Слева от входа, под навесом, горой лежали столы, стулья и толстые папки. Циклон «Эван» убил на Самоа двоих и разрушил сотни домов. «Офис по взаимодействию» не стал исключением. Я обошел здание по кругу, и тут из соседнего дома вышел старик. «Сегодня воскресенье, — сказал он. — Все в церкви. Если хотите уплыть на Токелау, приходите завтра». Я хотел уплыть на Токелау, и я кивнул. За последние сорок лет Новая Зеландия дала независимость всем своим заморским территориям, кроме одной — той, куда собираюсь я.

Если бы на референдуме 2007 года хотя бы две трети из тысячи трехсот токелаунцев высказались за независимость, вместо «офиса по взаимодействию» появилось бы слово «посольство». Но токелаунцы проголосовали против, потому что Новая Зеландия — это работа, деньги и «П.Б.Матуa».

Бережно подклеенное скотчем расписание парома на ближайший год висело у входа. Следующий рейс был назначен на пятницу. «Матуa» — быстрый корабль, — сказал старик. — Раньше до первого атолла приходилось плыть три дня. Теперь можно добраться за сутки».

Токелау — это Факаофо, Нукунону и Атафу. Три тонких кольца серой коралловой породы, ни на одном из которых невозможно построить аэропорт и куда можно попасть лишь на корабле из Самоа. Когда год назад на смену ветхому парому «Токелау» пришел зафрахтованный новозеландцами «П.Б.Матуa», жители Токелау обсуждали это в интернете так, как не в каждой стране обсуждают нового президента. Кто-то писал о неудобных креслах, кто-то об отвратительной еде из микроволновки, но все соглашались с тем, что новый «П.Б.Матуa» лучше, чем старый «Токелау».

Когда в пятницу, на рассвете, с билетом в руке я стою в порту, голубой с оранжевым «П.Б.Матуa» качается на воде. Я уже знаю о нем все: маленький пассажирский салон на 35 кресел, душевая кабина под открытым небом и огромный морозильный контейнер, забитый американскими курами. Метровыми буквами, черным по голубому, на контейнере написано «Tokelau», и в тот момент, когда я разглядываю эту надпись, ко мне подходит Руби. «Привет», — говорит она. Четыре дня назад, утром понедельника, я познакомился с ней в «Офисе по взаимодействию». Пытаясь разобрать сваленные под навесом вещи, мимо меня быстро ходили люди. «Кто может продать мне билет?» — спрашивал я, переходя от одного человека к другому, но все пожимали плечами. Потом кто-то показал на невысокую девушку в пестром платье и сказал: «Руби, наша красавица». Руби махнула мне рукой, и мы сели за вздувшийся от воды стол. «Тебе повезло, — сказала она. — Все предыдущие рейсы уходили переполненными, потому что люди возвращались из Новой Зеланди с рождественских каникул. Тебе очень повезло». Сейчас на фоне утреннего неба Руби идет по бетонному пирсу и улыбается. На ней легкое платье, и от коленей вверх ее тело покрыто татуировками. Она самоанка, а любой самоанский мужчина скажет, что татуировки делают самоанскую женщину красивее. «Приготовьте билеты», — говорит Руби, и к трапу выстраивается очередь.

Работник пристани на Атафу

Работник пристани на Атафу

В очереди я стою рядом с Рози. У нее сухое, морщинистое лицо, тонкая кожа и хрупкие руки. Полчаса назад она подошла ко мне и спросила, кто я — турист или путешественник. «Я никогда не любила туристов, — говорит Рози. — Посмотри, что они сделали с Фиджи. Посмотри, что они сделали с планетой». Следом за Рози я иду по свежевыкрашенной оранжевой палубе. В пассажирском салоне работает кондиционер, и снаружи на толстых стеклах оседает испарина. Кутаясь в толстую кофту, Рози делает то, что делают все, — достает из сумки циновку и расстилает ее на полу между кресел. «П.Б.Матуa» — хороший корабль, — говорит она. — Но мало кто может выдержать эту дорогу в кресле. Ты плывешь до Факаофо или дальше?»

Я уже задавал себе этот вопрос, и у меня до сих пор нет ответа. До первого атолла паром идет двадцать шесть часов; потом еще шесть до Нукунону, а потом ночь до Атафу. Рози родилась там, на Атафу. Потом училась на Фиджи, потом преподавала на Фиджи, потом преподавала в Самоа. «Я вышла на пенсию в 1991-м, — говорит она. — Или в 2001-м? Все еще помню, когда родилась, но не помню, когда перестала работать». Она пытается подсчитать, но сбивается. «Это даже смешно, — говорит Рози и смеется. — Это все из-за мужа. Когда его не стало, я начала все забывать. Но ведь так бывает со всеми, да?» Мы еще долго говорим о разных вещах, а когда утром следующего дня алюминиевая лодка отходит в сторону берега, я уже знаю, что плыву до Атафу и там, на Атафу, буду жить в доме Рози. Она стоит на палубе и машет мне рукой. До Факаофо, вытянутого вдоль горизонта струной, не больше пятисот метров. Лазоревая вода бьется о борт со звуком пощечины. Над плоскими коробками с морожеными курами поднимается пар. «Не опоздай к отплытию», — кричит Рози, но шум навесного мотора заглушает ее слова. Потом мокрый тяжелый канат летит на бетонный причал. Мужчины на берегу и мужчины в лодке жмут друг другу руки и одну за другой начинают носить заиндевевшие коробки на склад. «Еще пять таких лодок, — говорит кто-то, — и разгрузка закончена. Шестая лодка отвезет на корабль пассажиров, и он отправится к Нукунону». «Я постараюсь не опоздать», — говорю я.

Быстрым шагом по серой коралловой тропе я иду прочь от причала. Я иду мимо зеленых зарослей пандана и невысоких домов — синих, серых и желтых. Потом я вижу церковь. Отражаясь от ее белых стен, солнце слепит глаза. Над входом написано «Siona Fou», и я захожу внутрь. Три девушки метут пол длинными метлами. Невысокая женщина в пестром платье украшает алтарь. Улыбаясь, одна из девушек подходит ко мне, и мы долго говорим о Факаофо, пароме «П.Б.Матуa» и многом другом. «Сегодня особенный день, — говорит она. — Мы готовим церковь к празднику Богоявления». «Что значит Siona Fou?» — спрашиваю я. Она смущенно улыбается и смотрит на надпись — черную на белом. «Fou, — говорит она, — значит «новый», а Siona — это какое-то очень далекое место. Далекое место из Библии». Женщина, украшающая алтарь, что-то кричит через весь зал, и девушка опускает глаза в пол. «Мне нужно идти, — говорит она. — Почему бы тебе не зайти к Фово Талоа? Это тут, совсем рядом». «Конечно, — говорю я. — Конечно».

По жаре, обливаясь потом, я иду в сторону белого с голубым дома, и когда Фово Талоа предлагает мне кокос, я даже забываю поблагодарить его. Он встает из-за стола и проводит рукой по китовым позвонкам. «Это предостережение, — говорит Фово Талоа. — Понимаешь? Сколько еще будет существовать Токелау? Десять лет? Пятьдесят? Сто? На всех трех атоллах максимальная высота над уровнем моря не превышает четырех метров. Океан поднимается, и те несколько миллиметров в год, которые никто не замечает, рано или поздно убьют нас». Люди, сидящие за столом, молчат, и я тоже молчу. «Ты видел Бога?» — спрашивает Фово Талоа, но я мотаю головой. «Пойдем», — говорит он и смотрит на часы. Очень скоро «П.Б.Матуa» закончит разгрузку, и последняя лодка с пассажирами отойдет от берега. «Ты ведь слышал о Туи Токелау?» — спрашивает Фово Талоа на ходу. «Конечно», — говорю я, и он одобрительно жмет мне руку.

Пантеон основных полинезийских богов был известен на Токелау всегда, но атоллам был нужен свой бог, и Туи Токелау появился задолго до первых христианских миссионеров. «Туи значит Всевышний, — говорит Фово Талоа. — А Токелау — это северный ветер. Поначалу Туи Токелау поклонялись только здесь, на Факаофо, но потом и другие атоллы признали его власть». Под навесом, на фоне черного полированного мрамора, Туи Токелау, воплощенный в бесформенной коралловой плите, стоит на том же месте, что и триста лет назад. «Ты знаешь, как звучала молитва Туи Токелау? — спрашивает Фово Талоа. — Пусть будет много дождя, пусть будет много тишины, пусть будет много света. О великий Туи Токелау, пусть будет у каждого то, что он желает». Я смотрю на Туи Токелау, а Фово Талоа смотрит на часы. «Тебе нужно возвращаться на корабль», — говорит он, и уже через десять минут алюминиевая лодка с плоским дном везет меня и еще нескольких пассажиров в сторону «П.Б.Матуа». На шее у меня касоа — ожерелье из нанизанных раковин, которое токелаунцы и самоанцы дарят тому, с кем прощаются надолго или навсегда. Я поднимаюсь на борт, и Рози машет мне рукой. «Откуда у тебя фао?» — спрашивает она. «Мне подарил его Фово Талоа, — говорю я. — Но разве это не касоа?» Рози смеется. «Касоа — самоанское слово, — говорит она. — Мы называем такое ожерелье фао, но произносим мягко, почти «хао» — потому что мы, токелаунцы, очень мягкие люди. Миссионеры дали нам самоанский алфавит, но в отличие от самоанцев мы оглушаем такие звуки». «Хорошо быть учительницей», — говорю я. «Как ты догадался, что я учительница?» — удивляется Рози. Улыбка на мгновение исчезает с ее лица, а потом появляется снова. «Это все смерть мужа, — говорит она. — Он забрал с собой мою память». «Вы знаете самоанский?» — спрашиваю я. «Все знаютАвторствоПодпись самоанский, потому что все пользуются самоанской Библией». По статистике, 100% токелаунцев являются истовыми христианами, и я киваю. «Знаешь, о чем я мечтаю больше всего? — говорит Рози. — Уже несколько лет в Новой Зеландии готовят токелаунский перевод. Они говорят, что осталось совсем немного, но я очень боюсь не дожить до того дня, когда у Токелау появится своя Библия». Багаж последнего пассажира из лодки поднят на борт. Мужчины в лодке и мужчины на корабле обмениваются рукопожатиями. «Ты ведь понимаешь меня?» — спрашивает Рози, но я не знаю, что сказать. Алюминиевая лодка с плоским дном отходит в сторону берега, и набегающее облако в один момент делает лазоревую воду синей — синей, как химический карандаш.

Луиза режет тунца на небольшие куски и бросает их в кастрюлю. Десять минут назад мы поднялись с Ламекой по лестнице, и Луиза, отложив в сторону нож, удивленно посмотрела на меня. «Это наш гость, — сказал Ламека и поцеловал Луизу. — Длинная дорога, и вот он здесь». Луиза улыбнулась, и Ламека кивнул мне. «Я принесу тебе лава-лава и белую рубаху», — сказал он. «У меня есть белая рубаха», — сказал я.

Кладбище на Атафу

Кладбище на Атафу

Мы познакомились вчера. Закончив разгрузку и взяв на борт нескольких пассажиров, «П.Б.Матуа» вышел в океан. Нукунону — самый малонаселенный из трех атоллов — быстро исчезал в сумерках. Потревоженные шумом двигателя летучие рыбы выпрыгивали из воды и скользили над темными волнами. Ко мне подошел Корову, и мы долго говорили о полинезийских названиях и именах. «Что такое Факаофо? — сказал он. — Просто слово. Атафу? Черт возьми, да то же самое. Но Нукунону — это другое, понимаешь?» Он выпил, и это было видно. «Нуку — это остров, — сказал Корову. — А нону — это то, что фиджийцы называют нони. Маленький зеленый плод, из которого старики варят лекарство. Они считают, что это пойло лечит болезни, но, по-моему, оно только на стариков и действует». Голый по пояс, с несколькими нитями фао на шее, Корову ходил по палубе взад-вперед, и в его жестах были ярость и отчаяние. Я уже слышал его историю. В конце 1960-х, когда ему было семь, родители перевезли Корову с Токелау на Гавайи, и с тех пор он не был на родине. «Но родина все еще здесь, — сказал Корову и ткнул в сердце. — Все эти слова и все эти названия — здесь все». Он достал из кармана небольшую бутылку виски и отхлебнул. «Выпьешь?» — спросил он, но я помотал головой. «Там, на Гавайях, — сказал Корову, — все говорят, что Гавайи — это и есть алоха. Но знаешь что: родина алоха — здесь, в Токелау, понимаешь?» «Кажется, да», — сказал я, но Корову махнул рукой и ушел.

Я хотел вернуться в салон, но в этот момент ко мне подошел Ламека. Мы пожали друг другу руки. «Осталось потерпеть всего несколько часов, — сказал он. — Рано утром мы будем на Атафу». Это была хорошая новость. Прошлую ночь, как и все, я провел на полу. Кто-то дал мне покрывало, но даже лежа внизу, между кресел, я чувствовал, как нос корабля поднимается на волнах и падает вниз с четырехметровой высоты. «Я только что говорил с Рози, — сказал Ламека, — и мы решили, что ты остановишься у меня. Так будет лучше для всех — и для тебя, и для Рози».

Когда ранним утром моторная лодка отходит от «П.Б.Матуa» в сторону берега, в ней лишь несколько сонных пассажиров. «На Атафу мы придерживаемся самых строгих правил, — говорит Ламека. — Сегодня воскресенье, день отдыха и молитв. Работать в такой день запрещено, поэтому разгрузка контейнера начнется завтра». Здесь, на атолле площадью два квадратных километра, Ламека — единственный врач и единственный человек, у которого есть машина. Его старый фургон с надписью «Hospital» стоит прямо у причала и, открыв незапертую дверь, Ламека вставляет ключ в зажигание. «Не возражаешь, если мы прокатимся?» — говорит он.

От причала его дом отделяют триста метров, и все, кто попадается нам на дороге, приветствуют Ламеку поднятой рукой. «Теперь это твой дом», — говорит Ламека, и по скрипящей деревянной лестнице мы поднимаемся на второй этаж. Звонко ударяясь друг о друга, куски тунца падают в большую кастрюлю. «Это ота, — говорит мне Луиза. — То, что самоанцы называют ока. Самое простое полинезийское блюдо для самых ленивых — сырая рыба, немного перца, немного огурцов и кокосовое молоко. Я накрою кастрюлю крышкой, поставлю в тень, и к обеду ота будет готов». Поцеловав жену, Ламека идет в ванную. Через полчаса начнется воскресная служба, и он хочет успеть привести себя в порядок: душ, белая рубаха и лава-лава — запашная юбка, которую мужчины надевают в церковь. Луиза режет тунца, и мы говорим о тунце, но больше о собаках — потому что на Токелау нет собак. «Одну я видела в детстве, — говорит Луиза. — Она была очень старая и смотрела вот так». Она показывает этот взгляд — грустный и немного сонный. «Откуда она взялась?» — спрашиваю я, но Луиза не знает. Она накрывает ота крышкой и дает мне плетеный веер. «В церкви пригодится», — говорит она. На улице жарко, и я чувствую это, даже стоя под душем. Когда с веером в руке и в лава-лава я выхожу из ванной, Ламека уже ждет в машине, а Луиза смотрит на меня и улыбается. «На одного токелаунца стало больше», — говорит она, и, спускаясь по лестнице, я слышу ее смех.

Интерьер жилого дома на Атафу

Интерьер жилого дома на Атафу

До церкви не больше двухсот метров, но Ламека вставляет ключ в зажигание, и фургон медленно катится вниз по улице, распугивая гуляющих в коралловой пыли кур. «Как люди отличают своих кур от чужих?» — спрашиваю я и понимаю, что сказал глупость. «На Самоа, — говорит Ламека, — птицам отрезают по одному или по два пальца либо повязывают на шею цветную нитку. Но мы не делим куриц. Их кормят все, и каждый имеет право взять столько, сколько нужно. Ты слышал про инати?»

Я слышал про инати. Инати означает «разделение», и то, что стоит за этим словом, отличает Токелау от всей Полинезии. «Когда ты окажешься на первом же атолле, — сказал мне кто-то несколько дней назад, — ты поймешь, что стал частью нашего народа, потому что нужды одного человека — а с этого момента и твои — это забота всех. Если тебе нужна рыба, но ты не выходишь в море, рыбаки дадут тебе часть улова. Если ты плотничаешь, а кто-то нет, ты должен помочь ему. Кто-то называет это социальной системой, но никакая это не система. Просто единственный способ выжить в таком месте, как Токелау».

«Я слышал про инати», — говорю я, и Ламека улыбается. По высокой лестнице, обмахиваясь веерами, мы поднимаемся в слепящий выбеленный зал. Десятки людей сидят на длинных деревянных скамьях. Опустив глаза в пол и сжимая в руках тексты молитв, перед алтарем стоят две высокие девушки в белом. Жарко и шумно. Капля за каплей по вискам течет пот. Пожилой пастор выходит к кафедре, раскрывает Библию, и все замолкают. Губы сидящих беззвучно повторяют его слова, и иногда, когда пастор прерывается, две девушки начинают петь звонкими серебряными голосами.

Потом к кафедре выходит молодой человек. На нем тоже лава-лава и белая рубаха. По его вискам течет пот. Не открывая лежащую перед ним Библию, он долго говорит на токелаунском и улыбается так, как улыбается человек, который с трудом пытается скрыть свою радость. Он поднимает руки перед собой и, изображая запечатываемый конверт, говорит по-английски: «Моей возлюбленной», а потом снова переходит на токелаунский. Наконец он замолкает. В полной тишине двести человек в белом смотрят на него, а потом кто-то начинает смеяться, а кто-то плакать. Я сижу среди людей, которые плачут и смеются, а потом следом за Ламекой выхожу на улицу. Наверное, нужно спросить, о чем была эта проповедь, но я молчу. «Я прогуляюсь», — говорю я Ламеке. «Не опоздай к обеду», — говорит он.

По единственной улице, в коралловой пыли, мимо желтых и серых домов, я иду вниз от церкви. Тихо и жарко. Сегодня воскресенье, и на школьном дворе пусто. Спортивная площадка с воротами для регби и баскетбольным кольцом упирается в лагуну. Где-то далеко, за спиной, с внешней стороны атолла ревет океан, но здесь, в лагуне, тихо. Я вхожу в теплую лазоревую воду и долго плаваю среди небольших пестрых рыб и раздувающихся на дне трепангов.

Когда я выхожу на берег, с поваленного дерева встает Роджер и жмет мне руку. Он ждал меня, это заметно. Роджер работает здесь неподалеку, на строительстве нового корпуса школы, но сегодня воскресенье, и он просто проходил мимо. «Ты идешь из деревни или возвращаешься в деревню?» — спрашивает Роджер. «Я всего пару часов как с корабля», — говорю я. «Значит, ты еще не видел нашу электростанцию, — говорит Роджер. — Ты знаешь, что Токелау — это первая в мире страна, которая полностью перешла на солнечную энергию?» Я не знаю этого. «Год назад, — говорит Роджер, — на всех трех атоллах новозеландцы построили новые электростанции. Раньше мы жгли мазут, который привозили по морю в бочках, но теперь делаем электричество из того, чего у нас в достатке».

Семья токелаунцев идет кормить свиней на Факаофо

Семья токелаунцев идет кормить свиней на Факаофо

Солнце уже высоко, и Роджер утирает со лба пот. «Почему ты в белой рубахе?» — спрашивает он. «Я только что был на утренней службе», — говорю я и рассказываю про Ламеку, тунца, лава-лава и старую собаку с грустным взглядом. Роджер внимательно смотрит на меня. «Я знаю эту собаку, — говорит он. — Ее привезли американцы. В 1944-м они построили здесь небольшую военную базу,
но война была уже очень далеко. Они привезли с собой трех собак, а когда война закончилась, забрали оборудование и уплыли, но собак оставили здесь. Через несколько лет две из них умерли, а одна жила долго-долго». «Они же могли ее убить, как овец», — говорю я и рассказываю Роджеру историю, которую слышал вчера на корабле. В конце 1970-х правительство Новой Зеландии прислало на Атафу двух овец. Вместе с курами и свиньями они должны были стать для жителей атолла источником мяса. Вначале дети боялись овец, потому что никогда не видели их, а потом стали гоняться за ними, и тогда совет острова решил от овец избавиться. «Я знаю эту историю, — говорит Роджер. — Мы убили овец, потому что были вынуждены убить. Но мы никогда не убили бы эту собаку, потому что взяли на себя обязательство заботиться о ней». «Инати», — говорю я, и Роджер смеется. «Вы были сегодня в церкви?» — спрашиваю я. Но Роджер качает головой: «Думаешь, я плохой христианин?» «Мне интересно, о чем была проповедь», — говорю я и пересказываю то, что запомнил. «Тебе нужно учить токелаунский», — говорит Роджер, и мы еще долго говорим о чем-то, а потом жмем друг другу руки. «Увидимся вечером», — говорит Роджер.

Мимо солнечной электростанции, мимо кладбища, я иду по пыльной дороге и выхожу к пляжу, заваленному мертвыми кораллами. Впереди, в пятидесяти метрах от берега, разбиваются и рушатся огромные сверкающие волны. Черные крабы смотрят на меня внимательными бессердечными глазами. На часах полдень. Еще совсем немного, и ота будет готов — сырая рыба, немного огурцов и немного перца.
Мне кажется, я знаю, о чем эта проповедь. Два человека полюбили одну девушку, тонкую и высокую. Иногда она вплетает в волосы желтые с фиолетовым цветы — те, которые растут у кладбища. Вместе они играют в крикет, и, выигрывая, она смеется. У обоих внутри отчаяние и пустота, а она просто говорит им «Пока» и идет домой. Так не может продолжаться, и один из них пишет девушке письмо. Он заклеивает его в конверт, а на конверте пишет «Моей возлюбленной». На следующий день он незаметно опускает конверт в ее сумку,
а потом идет домой и старается не думать о том, что сделал. Когда девушка находит конверт, она улыбается. Никто никогда не писал ей таких писем — и никто никогда не напишет. В письме нет подписи, потому что он просто забыл ее поставить, но она знает, что в нее влюблены два человека. Когда утром все вместе они встречаются в церкви, он замечает, что девушка старается быть ближе к его другу. Он видит, как она касается его, как вместе они гуляют вечерами, как совсем скоро — через месяц или что-то вроде того — они играют свадьбу. Но там, на свадьбе, он улыбается так же, как и все, потому что ему даже в голову не приходит сказать, что письмо на самом деле написал он.

В тени огромной пальмы я сижу на белом камне и пытаюсь вспомнить, как это звучит. Пусть? Пусть будет? Пусть будет много? «Пусть будет много дождя, пусть будет много тишины, пусть будет много света. О великий Туи Токелау, пусть будет у каждого то, что он желает».

Скоро будет готов ота, и я должен возвращаться в деревню. Пахнет панданом, прелыми листьями и океаном. Мимо кладбища, мимо солнечной электростанции я иду вверх по пыльной кораллвой дороге, чувствуя исходящий от меня запах другого мира, от которого я не избавлюсь уже никогда. Дорога пуста. Все вокруг голубого цвета, и я не знаю, что делать ни с этим, ни с самим собой.

Похожие материалы
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света
Конечная эстансия
Ледники, пингвины и близость Антарктиды в самой южной точке Южной Америки
Раджа-дивижн
Личный дворецкий, шампанское и прогулки на слонах по пути из Бомбея в Раджастан
Горячие головы
Повстанцы, межклановые столкновения и охотники за человеческими головами