Азия
Ями на дорогах
Поездка к аборигенам — прародителям всех полинезийцев — как способ изменить себя
5f24e85a4e3317f8cb8295657caeb90aca350a71
Михаил Казиник
Михаил Казиник
Журналист

Поездка на Лань — вулканический остров в 70 километрах от тайваньского побережья, населенный предками полинезийцев, аборигенным племенем ями, — нетривиальный, но очень действенный способ расширить сознание и разобраться в себе. Среди пустынных пляжей, причудливых скал и застенчивых аборигенов, как и тысячи лет назад, выстругивающих лодки из хлебного дерева, жизнь вдруг обретает смысл, а чувства — искренность и яркость.

Я понял, что должен вернуться на остров, когда сидел в автоматической прачечной. Было что-то около полуночи — кажется, без четверти. Ветер за окном был полон мусора. Скоро пойдет дождь. Тайнань — старейший город Тайваня. Дворцы, памятники, храмы и целая улица прачечных. В белом зале гудела только одна машина. На белой скамье я сидел в шортах, голый по пояс. Вся моя одежда крутилась там, за стеклом. В дальнем углу дремала строгая старуха с медицинской маской на лице. В полночь она закроет прачечную и остановит машину, даже если та не закончит цикл.

Это был долгий день. Мой третий день на острове Лань, последний. Утром, когда я проснулся, небо было красным от рассветного солнца. Ламуран сидел на земле перед домом с рубанком в руке. Я познакомился с ним в первый же день, когда шел по дороге со стороны порта. Было жарко, рядом со мной остановился старый микроавтобус. За рулем сидел Ламуран. «Ты ищешь, где остановиться? — спросил он. — У меня есть небольшой гостевой дом. Комната, матрас на полу, душ. Тебя устроит?» Сейчас, остругивая длинные доски, Ламуран сидел перед входом: «Нам очень жаль, что ты уезжаешь». Я улыбнулся. Иногда вместо «я» Ламуран говорил «мы». Он щурился от рассветного солнца, и на его темном лице была мелкая древесная пыль. Потом он позвонил в порт. Наверное, он думал, что что-то изменится, но ничего не изменилось. Волнение на море ожидалось в пределах нормы, и корабль отходил в 15.30. «Я отвезу тебя к причалу, — сказал Ламуран. — Но мы должны выехать чуть раньше, потому что на этом корабле приплывет мой новый жилец». Так начался этот день, и, кажется, это было очень давно.

Ветер за окном сменился дождем. Моя одежда все еще крутилась за стеклом. корабль, автобус и поезд — это единственный способ добраться с острова Лань до Тайнаня, и за восемь часов я проделал этот путь. Часы показывали без пяти минут полночь. Кажется, в этот момент я окончательно решил, что должен вернуться на остров. Но я даже не знаю, как ее зовут. Когда незадолго до отплытия корабля, уже в порту, Ламуран сказал, чтобы я не уезжал, она улыбалась. По узкому трапу в потоке тайваньских туристов она сошла с корабля двадцать минут назад. У нее был большой рюкзак. Легкие шаги, коричневые с золотом волосы и большой рюкзак. Она протянула мне руку: «Привет». Потом, поставив ноги на порог, она сидела в машине, а я стоял перед ней в грязной белой рубахе. Ламуран стоял в стороне и улыбался. Ему надо было назад, к жене, но он просто стоял под солнцем, а потом начал разбираться в багажнике, чтобы никто не обращал на него внимания. Ями такие, а Ламуран — ями.

Традиционные каноэ ями в деревне Ландао

Традиционные каноэ ями в деревне Ландао

До сих пор в Тайване живет 400 тысяч представителей четырнадцати аборигенных племен, но ями с острова Лань — самое малочисленное. Во всем мире ями осталось чуть меньше четырех тысяч, и половина из них живет на Лане. Китайцы начали заселять Тайвань в XVII веке, и мученик, погибший от рук аборигенов, появился почти сразу. Его звали У фэн. Перебравшись на Тайвань, он принялся бороться с распространенной среди аборигенов практикой охоты за головами. У него почти получилось, но однажды представители одного из племен попросили У фэна о последнем жертвоприношении. На их территории бушевала эпидемия, и они считали, что жертва усмирит богов. Условившись, что эта жертва действительно станет последней, У фэн разрешил убить первого же человека, кто проедет завтра мимо деревни. Этим человеком оказался всадник в плаще. Напав на него и отрубив голову, жители деревни увидели, что это был сам У фэн. Вскоре после этого охота за головами полностью прекратилась, а У фэн, почитаемый как бодхисатва и национальный герой, попал во все школьные учебники.

Ями с острова Лань никогда не охотились за головами и со времен У фэна до начала XX века жили в полной изоляции от внешнего мира. Потом на остров прибыли японцы. Построив в конце тридцатых метеостанцию и пару административных зданий, они объявили остров этнологическим заповедником, полностью закрыв на него доступ. Но в 1945-м япония потеряла часть своих территорий, и в следующем году на остров прибыли китайцы. Традиционные каменные дома ями, по крышу врытые в землю для устойчивости к тайфунам, были уничтожены, а сами ями — как и все аборигенные племена Тайваня — стали изучать в школах историю про У фэна. Потом на острове появился памятник первому президенту Тайваня — Чану кайши. Как и в других регионах компактного проживания аборигенов, на острове должен был появиться и памятник У фэну, но в конце 1980-х само существование У фэна было поставлено под сомнение, а еще через десять лет, после серии протестов, имя У фэна исчезло из учебников навсегда.

Кажется, мы говорили и об этом, но я не спросил ее имени. Она из Франции, и больше я не знаю о ней ничего. Мы говорили о Полинезии и о том, что Тайвань — родина всех полинезийцев. «Ты здесь поэтому?» — спросила она, и я кивнул. Она должна их встретить — девушку с Самоа и парня с Фиджи, которые приплывут следующим кораблем, и поэтому она здесь: культурный обмен, организованный небольшим этнографическим институтом, на который она работает.

Вчера вечером Ламуран рассказывал мне, как несколько лет назад у него уже останавливалась группа с Соломоновых островов. Он боялся, что я не пойму его, и он волновался, забывая слова. «Понимаешь, — говорил Ламуран, — мы спрашивали их, как будет «один», «два» или «три» на их языке, и они называли те же слова, что используем мы». Потом он взял себя за мочку уха: «И это тоже. Понимаешь? Все части тела называются такими же словами — локоть, нос, рука. Это невероятно. Когда-то очень давно мы сели на каноэ и уплыли туда, за океан, за тысячи километров, но я не могу в это поверить, не могу».

Скала Броненосец неподалеку от деревни Дунчин

Скала Броненосец неподалеку от деревни Дунчин

Когда в 1947 году, пытаясь доказать, что Полинезию заселили выходцы из Южной Америки, Тур Хейердал решил преодолеть Тихий океан на плоту, он тоже не мог в это поверить. Лингвисты уже установили, что родиной всех полинезийских языков является Тайвань, но Тур Хейердал был слишком упрямым. Его «Кон-Тики» пересек океан от перуанского побережья до французской Полинезии, доказав лишь то, что люди могут прожить на плоту сто дней. Но родина всех полинезийцев — это Тайвань, и каждый, кто провел в Полинезии сколько-нибудь значительное время, рано или поздно окажется здесь.

Мы говорили об этом и о чем-то еще, когда по одному, выстроившись длинной очередью, люди начали подниматься на борт. Поставив ноги на порог, она сидела в машине, а я стоял перед ней в грязной белой рубахе. «Мне надо идти», — сказал я. Ламуран смотрел на нее и на меня: «Оставайся. Ты можешь бесплатно спать под навесом». Но я помотал головой и пошел в сторону корабля. Это было глупо. У меня даже не было билета. Я стоял в очереди на посадку и видел, как Ламуран сел за руль. Кажется, она махнула мне рукой. Пока.

Семьдесят километров, которые отделяют остров от тайваньского побережья, корабль преодолевает за два с половиной часа, и на этом отрезке океан никогда не бывает спокойным. Среди тайваньских туристов я был единственным иностранцем. Лица у пассажиров были напряжены, и мое тоже.

Я отдал тысячу пожилому билетеру, спустился на нижнюю палубу и прошел на корму. Наверное, еще можно было сойти на берег, но я сидел в кресле и вертел в руках полиэтиленовый пакет. В 15.29 корабль вздрогнул, а в 15.30, точно по расписанию, отошел от берега. На малой скорости он обогнул бетонный мол, закрывающий вход в бухту, и двухметровые волны ударили в левый борт. Вот и все.

Скалы Два Льва, северо-западная часть острова

Скалы Два Льва, северо-западная часть острова

Лань — маленький остров. За сорок минут его можно объехать по кругу, за пятнадцать — пересечь по единственной сквозной бетонке. Я сидел у иллюминатора и смотрел на исчезающий берег. Упершись лбом в стекло, старался думать о чем угодно, только не о том, что сделал. Кажется, это называется куннилингус, и я думал об этом. Вчера вечером я был на северной оконечности острова. На карте, которая лежала у меня в кармане, это место было обозначено как скала Девственницы, но на других картах этот гигантский кусок лавовой породы назывался по-разному. Мне попадались скала Страсти, Муж и Жена и что-то еще, чего я не запомнил. Там много лавовых образований, и у каждого есть свое имя: Голова Дракона, Два Льва, Железный Шлем. Имена скалам дали тайваньские туристы, и вечером, под закатным солнцем, они фотографировались у этих скал на память. Буква V из пальцев, вспышка, объятия, смех. Проезжавшие мимо ями старались не смотреть на фотографирующиеся пары.

Когда я увидел скалу, на часах было около шести. Темная арка, похожая на сложенные шалашом ладони, вырастала из низкой зеленой травы. Внутри, в арке, стоял высокий камень, похожий на подосиновик с нераскрывшейся шляпкой. Наверное, Муж и Жена будет точнее, но на моей карте это место было обозначено как скала Девственницы. Чуть в стороне, на черном асфальте, стоял красный, как помада, мопед. Высунув язык и направив его вверх, рядом с мопедом стоял молодой парень. Его девушка, присев на одно колено, пыталась поймать кадр — так, чтобы язык вошел точно в арку. Она нажала на спуск и звонко засмеялась, согнувшись пополам. Парень показал мне большой палец и улыбнулся. Я улыбнулся и показал ему большой палец. Надо было показать средний, но я показал большой. Потом я доехал до деревни и зашел в кафе. В меню была только летучая рыба и козлятина. Этим утром я уже спрашивал Ламурана, почему во всех кафе и ресторанах острова так много козлятины. «Китайцы выращивают свиней, — сказал он. — Мы выращиваем коз. Они всегда заказывают козлятину, когда приезжают к нам. Им интересно». «Зачем они приезжают сюда?» — спросил я. «Они отдыхают».

«Лань» — это китайское слово. «Лань-ю» значит «остров орхидей», но орхидей на острове уже давно нет — с тех пор как в конце семидесятых Тайвань открыл остров для внутреннего туризма и орхидеи исчезли, сорванные на память. Настоящее название острова — Понгсо-Но-Тао — и на языке ями это значит «остров людей».

Два дня назад вечером я спросил Ламурана, какой оттенок имеет слово «человек» в языке ями. Ламуран покачал головой. Он не понимал меня, а я не знал, как правильно задать вопрос. «В моем языке, — сказал я, — «человек» — это в первую очередь мужчина». Ламуран улыбнулся. «Наше слово «тао», — сказал он, — это и мужчина, и женщина. В моем языке у слова «человек» нет мужского оттенка». Потом он рассказал мне про рыбу. В языке ями существует около пятисот оригинальных названий для разных видов рыб, и вся рыба поделена на три категории. Лучшая рыба предназначена для женщин, чуть хуже — для мужчин, а третья категория предназначена для стариков. Летучая рыба — главная в рационе ями — для всех. «Ты помнишь названия всех рыб?» — спросил я, но Ламуран не ответил.

Это был глупый разговор, но я не хотел его заканчивать. Утром я видел красивую черную птицу. Тонкая и быстрая, похожая на кулика, она перебегала дорогу. Замерла, посмотрела на меня, а потом бросилась в сухую траву. Ее маленькие крылья были не приспособлены для полета, и это обычное дело для маленьких островов, где нет хищников. Я рассказывал про птицу, а Ламуран кивал головой. Потом он назвал мне ее китайское имя — дребезжащее, как жесть, и свистящее, как разрезающий воздух прут. Ямиского он не помнил. Я спросил кого-то еще, но все мотали головой.

Вид с холма на деревню Дунчин

Вид с холма на деревню Дунчин

Во всем мире ями осталось чуть меньше четырех тысяч, и из этих четырех тысяч на хорошем ямиском говорит только половина. До середины девяностых ями, как и все тайваньские аборигены, были обязаны давать своим детям при рождении китайские имена, а во всех школах острова преподавание велось на китайском. Сейчас ямискому отведено два часа в неделю, и за последние полвека на ямиский переведено около дюжины книг. Я видел две — иллюстрированную энциклопедию рыб и Новый завет, на обложке которого вместо креста были традиционные ямиские каноэ, похожие на плывущих по волнам чаек.

Я не хотел расстраивать Ламурана, но он расстроился. «У нас есть две проблемы, — сказал он. — Хранилище радиоактивных отходов и постепенная утрата языка. Кто-то считает, что наша главная задача — избавиться от хранилища. Но это вопрос одной подписи. Одному чиновнику достаточно поставить одну подпись, и через полгода хранилища на острове не будет. Ты не спасешь язык одной подписью». Я кивнул. В конце семидесятых на южной оконечности острова началось строительство консервного завода. Бетонное здание, выросшее из-за высокого забора, смотрело прямо на океан. Потом в середине восьмидесятых журналистам стало известно, что на самом деле это не консервный завод, а хранилище радиоактивных отходов. С тех пор самое распространенное граффити на острове — «No Nuke», но граффити не решают проблем.

На часах было двадцать минут первого. Старуха молча ждала, когда машина закончит стирку, а потом сложила мою одежду в пакет. Это был долгий день — корабль, автобус, поезд, — и только что он закончился. Старуха улыбалась под маской, а может, просто зевала. Я вышел под дождь. Если завтра я встану рано утром, то послезавтра буду на острове. Корабль отходит по утрам, и, значит, дорога назад будет длиннее на сутки.

По пустой улице, с пакетом в руке, я шел под дождем и думал о позавчерашнем дне. Это было воскресенье, и я проснулся поздно. Наверное, нужно было позавтракать, но я просто выпил воды и вышел во двор. Было жарко, и черное сиденье мопеда нагрелось, как сковорода. Внизу по дороге шел старик с двухметровым деревянным распятием. За ним шла маленькая девочка и несла большой пальмовый лист. Воскресная служба только что закончилась, и они возвращались домой.

Накануне я уже объехал весь остров, но сегодня хотел сделать это еще раз. Заброшенный корпус японской метеостанции, построенной на вершине горы в конце тридцатых. Длинная полоса черного лавового песка, по которому бродили осторожные свиньи. Заброшенный памятник Чану кайши, на бетонном основании которого грелись козы. Похожие на чаек лодки, лежащие на берегу в ожидании ночного лова. Черная пещера, в которой стоял скромный белый крест.

Евангелие от Иоанна на языке ями и книга «Христианство на острове Лань» на китайском

Евангелие от Иоанна на языке ями и книга «Христианство на острове Лань» на китайском

Пещера была моей последней остановкой. В черной скале, видимая с дороги, открывалась огромная черная полость. Ями никогда не заходят в эту пещеру, потому что там живут беспокойные души, которые знают что-то, чего не знаем мы. Так сказал Ламуран. Тревожить их нельзя, и крест, стоящий на входе в пещеру, — предостережение. Об этом знает каждый ями, и каждый ями знает о том, что когда-то одна из живущих в пещере душ восстала и подарила ями огонь.

Фотографируясь на фоне черных сводов и белого креста, по пещере бродила большая группа тайваньских туристов. Короткие шорты, светлые футболки и зеркальные камеры с длинными объективами. Я остановился и заглушил мопед, но передумал и завел его снова. Кажется, я чувствовал злость. Под красным вечерним солнцем я ехал вдоль берега, а потом увидел длинную вереницу людей. У них были испуганные лица, и через безжизненное каменное поле они бежали к океану. Наверное, не надо было останавливаться, но я остановился. Солнце быстро садилось. Потом появилась скорая — белый микроавтобус с красным крестом и множеством иероглифов по бокам. Через безжизненное каменное поле вереница людей потянулась обратно. Невысокий ями, шедший впереди, нес на плечах утопленника. Это был рыбак. Его глаза были закрыты, а голова качалась из стороны в сторону. «Он жив?» — спросил я кого-то, но никто мне не ответил. Утопленника положили на носилки, и его голова скатилась с подушки вбок, как чужая. В сумерках, по темной дороге, я ехал назад, к дому, а когда добрался, сказал Ламурану, что завтра должен уехать. Мертвые знают одно: лучше быть живым. Вот и все.

Не так уж и важно, как я вернулся на остров. Когда я поднялся к дому со стороны дороги, во дворе никого не было. В груди была пульсирующая пустота. Оструганные доски по-прежнему лежали на земле, только их стало больше. Довольно долго я сидел на бетонном крыльце, а потом увидел Ламурана. Мы говорили о разной ерунде и жали друг другу руки. «Я рад, что ты вернулся, — сказал Ламуран. — Ты первый, кто возвращается на наш остров». Он улыбался, а потом стал серьезным. «Будь осторожен, — сказал он. — Вчера два студента Тайбэйского университета насмерть разбились там, на дороге». «Я знаю, — сказал я. — я слышал». И я действительно уже слышал эту историю. «Может быть, остров проклят? — просил Ламуран. — Может, проклят?» Но я молчал.

Аран. Ямиское название той черной птицы — аран. Чуть позже, в середине дня, Ламуран подошел ко мне, когда я сидел под навесом. «Я забыл, — сказал он. — Я совсем забыл. Мы ездили к нашей родне в другую деревню и узнали для тебя ямиское название этой птицы». Он несколько раз повторил это слово — раскатистое, как выдох кого-то очень большого. Аран. Даже не так — арран.

Граффити «Нет ядерному загрязнению» вблизи деревни Йейоу

Граффити «Нет ядерному загрязнению» вблизи деревни Йейоу

Через два дня мы простились в порту. «Океан успокоился еще вчера, — сказал Ламуран. — Дорога будет легкой». Он снял темные очки и, щурясь от солнца, пожал мне руку. я не знал, как сказать на языке ями «до свидания». Я уже знал, что водяной пастушок — это аран, но как сказать по-ямиски «до свидания», я не знал. Ламуран сел в свой старый разбитый микроавтобус. Уже с корабля я махнул ему рукой, но он не заметил. Наверху, на открытой палубе, кроме нескольких сломанных стульев, не было ничего, и я сидел на швартовом отбойнике. Океан был гладким, как стол. Потом впереди, вдалеке, что-то темное и большое плеснуло белой волной. Кто-то закричал. Десятки людей поднялись снизу на открытую палубу и сгрудились — по одному и компаниями — вдоль правого борта. «Это дельфины, — сказал кто-то. — Дельфины!» Все смотрели на темную воду, натянутую как простыня. Потом в двадцати метрах от корабля поверхность взорвалась сверкающими брызгами и огромная касатка, блеснув на пару секунд своим белым беззащитным боком, вновь скрылась под водой. Сработали десятки фотоаппаратов. Все были взволнованы и смотрели туда, где растворялась на воде белая шипящая пена. «Я никогда раньше не видела китов, — сказала она. — Никогда». Волосы у нее были коричневые с золотом. На ее лице таял восторг. Потом все вернулись на свои места, и она тоже. Наверху, на открытой палубе, кроме нескольких сломанных стульев, не было ничего, и она сидела на ящике для спасательных жилетов. Скоро мы простимся, и она будет думать, что я вернулся на Лань только потому, что уже объехал весь Тайвань и мне надо было где-то провести последние три дня. Или она не будет думать об этом вообще.

Я не знаю, о чем буду думать я. Я даже не знаю, зачем вернулся на остров. И я не знаю, что, когда я вернусь в Москву, мне напишет Ламуран. Он спросит, как я добрался до дома, и вместо «я» он, конечно же, напишет «мы». Но это будет чуть позже, не сейчас. Сейчас я знаю одно: умирающая красота способна сделать с тобой больше, чем просто красота. И я знаю ее имя. Ее зовут Гаэль. В последний день, вечером, мы пошли купаться. Солнце было маленьким и красным, как снегирь. Потом оно исчезло. Вода была холодной, но воздух казался еще холоднее. У самого берега мы сидели в черной воде и не хотели выходить. Ровными рядами, похожие на чаек, на берегу стояли лодки, десять или двенадцать. Между лодок ходили шумные туристы. Потом они ушли.

«Можно я задам тебе вопрос?» — спросила Гаэль. Я вздрогнул. Я боялся, что она спросит меня, зачем я вернулся на остров, потому что ответа на него я не знал сам. «Кого ты ненавидишь?» — спросила она. Я улыбнулся, но лицо ее было очень серьезным. Я не хотел отвечать. Я хотел остаться в черной воде. «Кого?» «Смотри, первая звезда», — это сказал я. На небе действительно загорелась первая звезда. Гаэль привстала и подняла голову. Мокрые волосы упали на спину. «У нас есть такая примета, — сказал я. — Если видишь первую звезду, можно загадывать желание». — «У нас тоже, но мы загадываем желания и по другим пустяковым поводам. Ты загадал?» — «Наверное», — сказал я. «Оно не сбудется», — сказала Гаэль. «Почему?» — «Она движется. Это не звезда, это спутник».

И это действительно был спутник.

Похожие материалы
Островам и не снилось
33 атолла, 16 миллионов птиц, вилла Париж и деревня Лондон на краю света
Горячие головы
Повстанцы, межклановые столкновения и охотники за человеческими головами
Чаща всего
Пешее путешествие через сердце тьмы вместе с агентом американских спецслужб
Всё инати
Тихоокеанские законы в одном из самых обреченных и счастливых мест на земле